Подобные объяснения только сбили его с толку.

– Понимаю, ты замужем. Если я провожу тебя, это будет выглядеть неприлично, – ошибочно заключил Джеймс.

– А вот и не угадал. Прости, я говорю загадками. Пожалуйста, ты можешь проводить меня, если хочешь. Ошибкой с моей стороны было бы отправить это письмо. Мне нужно написать другое. Видишь ли, я сдаю комнаты и сейчас, похоже, выбрала не того постояльца. Сам он ни в чем не виноват, но есть одна молодая женщина, которая нуждается куда больше него. Правда, я не знаю толком ее истории, но уверена, что смогу помочь бедняжке. Мистер Томпсон и моя бойкая племянница и сами вполне справятся, а я должна проявить милосердие к Мерси.

– Ох, Агги, – улыбнулся Джеймс. – Ты всегда слушала сердце, а не разум… Даже если это означало отпустить меня.

– То решение было самым тяжелым в моей жизни. Я потом месяцами плакала по ночам в подушку.

Он не мог отвести взгляда от ее милого искреннего лица.

– Ты все еще живешь в доме номер двадцать три на Бёрлингтон-сквер?

– Я никогда не смогла бы покинуть этот дом, как бы ни мечтала увидеть мир. В этом и заключалась часть проблемы.

Джеймс кивнул.

– Да, понимаю. Дом, полный воспоминаний. Но, вообще-то, еще не поздно. Женщины старше тебя отправлялись в дальние путешествия. Может, мы могли бы устроить совместную поездку? – отважился он предложить.

– Думаю, время для таких авантюр уже прошло, – ответила она, подумав о своих непослушных коленях. – Зато я нахожу огромное удовольствие в том, чтобы читать о чужих путешествиях, оставаясь в безопасности и в окружении дорогих мне вещиц, под крышей любимого дома, не подвергаясь риску морской болезни.

– Тогда позволь хотя бы проводить тебя до двери. Можно?

Джеймс подставил руку, и Агнес позволила себе на нее опереться. Они неторопливо поднялись обратно на холм и вместе взошли по каменным ступеням. Агнес кивнула Джемайме, которая отправлялась на прогулку со своим выводком. Вот бедняжка – к концу года у нее будет уже четверо малышей. Агнес обожала детей, но ее сердце сжималось от жалости к молодой матери – еще одной своей жиличке, за которую пожилая дама переживала всей душой.

– У тебя найдется время выпить чашку чая? – спросила она у Джеймса. – Нам ведь есть о чем поговорить. Но прежде чем поставить чайник, я должна написать письмо миссис Мейвезер.

Джеймс кивнул и последовал за хозяйкой в дом. Войдя в узкий коридор, он изумленно посмотрел на вешалку.

– Ого, да это ведь мой цилиндр! Мне всегда было интересно, куда же он подевался. Неужели ты хранила его все это время?

Агнес улыбнулась:

– Ты же знаешь, что я сентиментальная старая дура… Я надеялась, что однажды ты вернешься за ним.

Взгляд, которым обменялись старые друзья, говорил о разбитых сердцах, несостоявшейся любви, сожалениях и надежде. Когда Джеймс снял цилиндр с вешалки, крутанул его в воздухе и отточенным движением ловко водрузил на голову, главным чувством, наполнившим тесную прихожую дома 23 на Бёрлингтон-сквер, была надежда.

– Агнес и правда хранила кучу всякого хлама, – сказал Гилберт, окидывая взглядом горы вещей. – Это нечестно, что Клара взвалила уборку на твои плечи. Ишь, распоряжается тобой, как хозяйка. Неужели не может приехать сама? От Парижа до Лондона всего час на самолете. На похороны ведь она добралась.

– У нее в Париже бизнес, который нельзя оставлять надолго. К тому же ты знаешь Клару. В ней нет ни капли сентиментальности, она бы без колебаний все распродала, – ответила Мерси, вытаскивая из буфета большой красный альбом.

Она посмотрела на мужа и возблагодарила судьбу за то, что оба их сына оказались слишком малы, чтобы попасть в армию. Первая мировая война лишила ее первого супруга, а во время Второй Гилберта отправили на фронт в качестве фотокорреспондента. С тех пор как они поженились, Гилберт Адамс строил карьеру, твердо следуя принципу – запечатлевать только правду, какой бы неприятной та ни была. Шаг за шагом, с каждым очередным снимком, он делал мир лучше. Иногда казалось, что ему предначертано всегда находиться рядом со смертью. Господи, лишь бы только не было третьей мировой…

Мерси положила альбом на стол и раскрыла его. Внутри обнаружилась подборка фотографий и газетных вырезок. Листая страницы, она наткнулась на снимки со свадьбы Агнес и Джеймса. Тот декабрьский день выдался промозглым. Прошло всего несколько месяцев после возвращения Джеймса в Англию, но Агнес решительно отмахнулась от всех, кто осуждающе качал головой. Она считала, что и так уже слишком много времени потеряно в ожидании, а никто не знает, сколько им еще отпущено. В итоге они прожили почти двадцать счастливых лет, хотя последние шесть месяцев Агнес снова пришлось стать сиделкой – после инсульта Джеймс полностью зависел от ее заботы. Мистер Горски провел с ними последние шесть лет жизни, переехав на первый этаж дома 23, и подружился с Джеймсом. Гилберт и Мерси часто навещали стариков, а их сыновья считали Агги и Джима чуть ли не родными бабушкой и дедушкой.

Перевернув страницу, Мерси увидела фотографии со своей собственной свадьбы. Бракоразводный процесс тянулся долго. Роланд всячески усложнял ей задачу, но к лету 1928 года она наконец-то обрела свободу и возможность выбрать любовь, а не долг. Мерси разглядывала снимок двадцатилетней давности. Она стояла рядом с Гилбертом в простом платье цвета слоновой кости, держа в руках букетик кремовых роз. Совесть не позволила ей надеть белое. Фотография свадебной процессии на ступенях возле церкви вызвала у нее улыбку: Клара сияла ярче всех, а Агнес – в самой огромной шляпе из всех возможных – крепко вцепилась в руку Джеймса, как будто он мог снова исчезнуть на сорок лет.

Затем Мерси провела рукой по газетной вырезке 1930 года, где говорилось об открытии очередного ночного клуба Клары. На праздничной церемонии выступала сама Марлен Дитрих, а на снимке были запечатлены Джемайма и Клара на фоне заведения. В статье их называли деловыми партнерами, на фотографии они держались на расстоянии, но посвященные знали правду. Мерси даже представить не могла, во что выльется дружба этой парочки. Захваченная собственными чувствами к Гилберту, она и не заметила, как у нее на глазах расцветала другая любовь. Жизнь этих женщин никогда не была простой, но вместе они стойко встречали любые невзгоды. В 1933 году они бежали из Берлина в Париж и открыли там ночной клуб «Танцы у Доди», названный, как утверждалось, в честь Клариного дедушки. Агнес, помнится, тогда смеялась до слез. Сумеют ли ее дорогие подруги найти свое место в разрушенной послевоенной Европе? Мерси очень на это надеялась.

Ну а потом она наткнулась на то, чего раньше не видела, – вырезку из «Лондонской вечерней хроники» от 16 декабря 1934 года:

«Интересно, – подумала Мерси, – как близка была Агнес к тому, чтобы сдать комнаты именно ему, ведь тогда это казалось самым логичным выбором».

Доказательств причастности Томпсона к смерти Натаниэля Блэндфорда так и не нашлось, но Мерси казалось, что несчастная жизнь Стивена и его безвременная кончина стали своего рода возмездием свыше. Она поежилась. Как странно, что одно простое решение могло вызвать столько последствий.

Мерси закрыла альбом и вздохнула, прикидывая, какой грандиозный объем работы им предстояло выполнить. Мысль о том, что в доме Агнес теперь будут жить чужие люди, разбивала ей сердце.

– Предлагаю такой вариант, – сказал Гилберт, словно бы прочитав мысли жены. – Я знаю, как дорог тебе этот дом. Если мы продадим свое жилье и обратимся в банк… У меня хорошая зарплата плюс то небольшое наследство, что оставила тебе Агнес…