– Увы, когда я слушаю граммофон, треск иглы, бегущей по дорожке, становится частью мелодии, – посетовал Александр, пока Стивен поддерживал его под руку в ожидании кеба. – Акустика моей спальни на втором этаже не способствует глубине звучания. Но сегодня… сегодня я закрыл глаза – и снова растворился в музыке. – Он повернулся к спутнику. – Не знаю, как вас и благодарить. Вы сделали старика по-настоящему счастливым.

– Жаль, что масштаб мероприятия был весьма скромен.

– Дорогой мой, да я бы с радостью послушал сейчас и уличного скрипача, играющего народные песни, – усмехнулся Александр. – Вы вывели меня из дома и вернули в большой мир. Ваша забота не знает равных.

– Ну что вы, право. Мне и самому приятно видеть, что вы счастливы.

– О, посмотрите-ка, вон идет мистер Кармайкл. Он управляющий в одном из крупных инвестиционных банков. Давайте попробуем его догнать. Возможно, у вас есть общие знакомые. Вы в каком банке служите?

Стивен отвернулся, пробормотал что-то невнятное и притворился, что завязывает шнурок. Когда он снова выпрямился, почтенный джентльмен уже исчез из вида. Это был опасный момент: если бы разговор коснулся банковских дел, обман бы мигом раскрылся. Мысль о том, что Александр мог разочароваться в нем, заставила сердце Томпсона гулко забиться в груди.

Что ж, это ему урок на будущее: не стоит лишний раз показываться на людях, особенно в обществе мистера Горски, который, похоже, знает всех вокруг. Делать добро, безусловно, приятно, но как бы это его не погубило.

«Ну, наконец-то все начинает складываться, как надо», – подумал Стивен, покидая наутро Бёрлингтон-сквер. Пусть на нем и висел новый долг, денег хватало, чтобы вносить платежи ростовщику и даже заранее рассчитаться за квартиру с Агнес. Она постоянно подкармливала жильца, позволяя экономить пенсы, которые он иначе потратил бы в закусочных или чайных. Кроме того, Томпсон неплохо зарабатывал на подвыпивших и самоуверенных завсегдатаях пабов. В тот день, вопреки обыкновению, он решил попытать счастья в центре города. Ему хотелось вернуться через Хаттон-Гарден и заглянуть к одному господину на Гревилл-стрит. Дело в том, что в руки к нему попал дорогой перстень, украшенный тройной композицией из рубинов и бриллиантов, ценность которого Стивен, в отличие от прежнего владельца, прекрасно знал.

Он зашел к ювелиру, которого ему порекомендовали еще прежде, во время постоянных скитаний с места на место. С тех пор как Стивен оказался в Лондоне, тот периодически покупал у него карманные часы и прочие вещи, добытые с помощью хитроумных трюков у незадачливых игроков, которые ставили на кон свое имущество. На сей раз Томпсон не стал продавать перстень, а заложил его, причем на необычных условиях: взял меньше истинной стоимости, но договорился, что ювелир придержит украшение на полгода. Стивен надеялся сейчас поправить свои финансовые дела, а затем, если удастся собрать за шесть месяцев нужную сумму, выкупить драгоценность и вернуть ее прежнему владельцу.

Постепенно пробуждавшаяся в сердце сострадательность была Томпсону в новинку. Делать людей счастливыми оказалось сродни наркотику, от которого он начал зависеть. Стивен и сам не заметил, как жильцы дома 23 на Бёрлингтон-сквер пробрались в его пустое, но, как выяснилось, удивительно большое сердце и растопили лед. И теперь он искренне переживал буквально за всех: от бездомных кошек, рыщущих по улицам в поисках объедков, до одноногого ветерана, просившего милостыню на углу в Ковент-Гардене. Стивен даже бросил пенни в фуражку бедняги, ведь у него самого все-таки были кров и обе ноги.

Ну а потом… Возможно, все дело было в пружинистой легкости шага или же он проявил неосторожность, когда достал пачку банкнот, расплачиваясь за салат с говяжьим языком и помидорами в кафе «Лайонс Корнер-хаус». Как бы там ни было, возвращаясь тем октябрьским вечером на Бёрлингтон-сквер, Томпсон, уже неподалеку от дома, понял, что за ним следят.

Он перешел на другую сторону улицы, и, конечно же, худощавый мужчина в шерстяном костюме и кепке последовал за ним. Остановившись у обувной лавки, Стивен сделал вид, что разглядывает витрину, но краем глаза наблюдал, как незнакомец прячется в дверных проемах и избегает его взгляда.

Только свернув в узкий переулок, которым он часто пользовался, чтобы срезать путь, Стивен заметил на другом его конце второго мужчину, широкоплечего и тоже в шерстяной кепке. Слишком поздно он сообразил, что эти двое действуют заодно. А ведь сейчас все его деньги были при нем. Если их отнимут, у него совсем ничего не останется. Он замедлил шаг, услышал, как преследователь приближается, и резко обернулся, встретившись с ним глазами. Стивен был выше обоих грабителей, но значительно их старше, и, когда первый подошел ближе, он увидел, как тот вытащил из-под пиджака кочергу. Неужели его собирались избить таким заурядным предметом?

– Джентльмены, подумайте хорошенько, действительно ли вам это нужно? – взмолился он.

Ответом стал резкий удар в живот, который нанес второй мужчина, внезапно оказавшийся рядом.

– Ты никак деньгами разжился, старик, да? – усмехнулся один из бандитов. – Может, поделишься с нами удачей?

Однако это был риторический вопрос: слушать ответ Стивена никто не собирался. Град ударов обрушился на его скорчившееся тело, а затем последовал подлый пинок в пах. Когда грабители убедились, что жертва не окажет сопротивления, Стивен окончательно и бесповоротно расстался со своей удачей.

Оно висело в глубине ее огромного викторианского шкафа. Еще одна вещь, за сохранность которой Агнес особенно переживала: как бы моль не добралась. Голубое шелковое платье с парчовыми вставками на лифе и нижней юбке, с нелепым турнюром – таким огромным, что на нем можно было расставить целый чайный сервиз. Как же она в свое время ненавидела надевать кринолин. Агнес улыбнулась: нынешние женские наряды были куда более практичными и гораздо менее вычурными.

Она взяла деревянную вешалку и повесила платье на карниз, сравнивая его силуэт со своим отражением в зеркальной дверце шкафа.

Конечно, в ту пору она была молоденькой девушкой и, хотя никогда не отличалась худобой, все же не такой полной, как теперь. Дафна не понимала, зачем сестра хранит старую безвкусную вещь, которая ей не по размеру и, как она беспощадно замечала, уже никогда не будет впору. Лишний вес всегда был врагом Агнес. Возможно, с годами она привыкла заедать одиночество. Запертая дома с отцом, не имея возможности часто выходить в свет, она утешалась едой. Особенно ей нравились сыр и мучное. Она сама любила печь и делала это вдохновенно, правда ее изделия вряд ли можно было назвать вершиной кондитерского искусства. И хотя под конец жизни аппетит у отца угасал, еда оставалась одной из немногих нитей, связывавших Агнес с рассеянным разумом Томаса Хамфриса. Мир вокруг все чаще пугал и смущал его, но, когда старика удавалось усадить за стол, к нему возвращались ясность ума и душевное равновесие.

После смерти отца осталась привычка устраивать поздние ужины в тишине большого дома, в компании путеводителей и чучела канарейки. Когда же число жильцов стало расти, кулинарные способности Агнес вновь оказались востребованы и, что гораздо важнее, оценены по достоинству. Теперь она понимала, почему отец любил шутить, что худых поваров не бывает.

Такими, на ее взгляд, пустяками, как красивые наряды, Агнес начала интересоваться, лишь когда в ее жизни появился Джеймс. Сейчас она сняла платье с вешалки и приложила к себе: его ширины едва хватало, чтобы прикрыть половину ее нынешней фигуры. В юности проклятые корсеты изо всех сил старались придать ей, в соответствии с модой, осиную талию, но даже тогда это было непосильной задачей для нескольких полосок хлопка, пары косточек и прочной шнуровки. Агнес прищурилась, глядя на свое отражение в зеркале и вспоминая события почти сорокалетней давности.