Она осеклась, не зная, как продолжить, и вдруг заметила в комнате нагромождение довольно странных предметов. Помимо явных принадлежностей фотографа, на столике лежали различные инструменты, ножницы, удочка и, что совсем уж странно, бубен.

– И что? Ты думала, что после этого я начну вымогать у тебя деньги? Или побегу к журналистам в надежде продать им сенсацию?

Клара неловко уставилась себе под ноги: именно этого она и ждала.

– Мне не нужны твои деньги, и я твердо уверен, что каждый имеет право на тайны. Мои дела тебя не касаются, и наоборот. Жить самому, не мешая другим, – весьма недооцененный принцип. И уж точно мы не должны осуждать друг друга за чувства, над которыми не властны.

– Постой… – Клара запнулась, внезапно озаренная догадкой, и понизила голос почти до шепота: – Ты что… тоже повинен в любви, о которой нельзя говорить?

Она и Невилл предпочитали скрываться за маской раскованности и вести себя вызывающе, но ведь были и такие, кто прятался в тени. Возможно, Гилберт старался не выделяться, чтобы избежать пристального внимания. Уязвленное самолюбие напомнило Кларе, что обитатель мансарды никогда не проявлял к ней романтического интереса.

– Прости, если разочарую, но мне всегда нравились только девушки. Просто я не считаю нужным судить других, вот и все.

– Значит, ты никому не расскажешь про Джемайму?

– Разумеется, нет. Ты не слишком высокого мнения обо мне, верно? Кажется, ты записала меня в злодеи, хотя я теряюсь в догадках, чем заслужил такую честь.

Кларе стало не по себе. Перед ней стоял человек, который был на ее стороне – или, по крайней мере, не собирался осуждать ее за то, что она не могла изменить, точно так же, как спелое яблоко не может противиться силе тяжести. И все же в присутствии Гилберта ее не покидало чувство тревоги. Она окинула взглядом скромное жилье и вспомнила сверток банкнот, который фотограф недавно достал из кармана. Его ремесло, очевидно, приносило хороший доход, но ни в одежде, ни в обстановке не было ничего лишнего. Значит, у Гилберта наверняка имелась некая порочная слабость, требующая немалых расходов, – скорее всего, наркотики. Или азартные игры. Может быть, даже проститутки. Кто его знает. Клара нервно прикусила накрашенный ноготь. Впрочем, Гилберт был прав: это не ее дело. В ее интересах держать мрачного соседа в числе союзников.

– Спасибо за понимание, – поблагодарила она.

– Хотел бы и я сказать то же самое. – Молодой человек хмыкнул и пожал плечами.

Клара бодро шагала вместе с Джемаймой по насквозь продуваемому ветром Гайд-парку, кутаясь в шерстяные одежды, чтобы защититься от пронизывающего холода. До отплытия из Дувра оставался всего один день, и обе женщины без слов понимали, что хотят провести вместе как можно больше времени. Матильда была в школе, а тетушка Агги вызвалась присмотреть за двумя младшими девочками, и у подруг наконец-то появилась редкая возможность побыть наедине.

Знакомый миссис Бейсвотер нашел для Клары подходящее помещение, Невилл вложил в ее предприятие значительную сумму, благодаря чему дело быстро сдвинулось с мертвой точки. Кларе почти не верилось, что уже завтра ключи от заведения в берлинском районе Митте окажутся у нее в руках. Но, шагая рядом с подругой, она все равно чувствовала смятение: боялась дотронуться до Джемаймы, но еще больше боялась, что если не сделает этого, то последние минуты утекут, как песок сквозь пальцы. Невозможность получить то, чего она жаждала, стала для Клары новым, довольно мучительным опытом. Она так и не привыкла к мысли, что Джемайма испытывает к ней чувства, и от осознания того, что им не суждено быть вместе, страдала даже сильнее, чем тогда, когда считала свою любовь безответной.

– А поехали со мной в Германию?

Глупая просьба. Ах, если бы все было так просто.

– Разве того, что я испытываю к тебе нежные чувства, недостаточно? Я замужем, а тебя ждет большое приключение. Ты помогла мне понять, кто я есть на самом деле, за что я всегда буду тебе благодарна. Но я не такая смелая, как ты, Клара. Я не выдержу злых пересудов и не смогу подвергнуть своих девочек такому испытанию.

– Но ты же не любишь мужа. Так почему бы не развестись? У меня есть друзья, которые освободились от неподходящих супругов. Сейчас это возможно, дорогая. Времена меняются.

И снова Клара не решилась рассказать о домогательствах Николаса. Подруга не нуждалась в доказательствах того, что ее брак – пустышка; это и так было очевидно.

Джемайма вздохнула:

– Ты по-прежнему не понимаешь, в каком мире я живу? Твои друзья могут развестись, потому что у них есть деньги. Развод – привилегия богатых. Большинство из них сами ищут внимания прессы, их нисколько не смущает позор. Подумай о том, что у меня могут отнять дочерей. Я никогда этого не допущу.

– Но ты и девочки заслуживаете большего. Помоги мне открыть клуб в Берлине. Мы могли бы начать новую жизнь вместе. Я всегда знала, что муж мне ни к чему, но, вполне возможно, мне нужна жена. Ты станешь бесценной помощницей, обретешь финансовую независимость и сможешь дать девочкам хорошее образование. Не сомневаюсь, что у меня все получится. Впервые в жизни я действительно приложила усилия: все просчитала наперед, хорошенько изучила и…

– Это всего лишь мечта, – перебила ее Джемайма и остановилась. – Прекрасная, но несбыточная.

Подруги свернули в сторону от Серпентайна и углубились в рощицу, подальше от любопытных взглядов пожилых дам, которые сидели на деревянных скамейках, обращенных к воде. Они остановились под редеющими кронами деревьев. У их ног россыпью лежали огненно-красные листья. Резкие порывы ветра хлестали по щекам. Клара отчаянно хотела доказать, что ее планы осуществимы.

– Я нашла подходящее помещение и назову свой клуб «Высший шик». Там будет полно красивых вещей и красивых людей. Я знаю, какие деньги приносят такие заведения: к концу следующего года мы уже будем зарабатывать сотни фунтов в неделю. – Она схватила Джемайму за руки. – У девочек будет все самое лучшее. Они быстро выучат язык. Только представь, какие возможности откроются перед ними. Я желаю Матильде добра – ты ведь знаешь, как я к ней привязалась. И мы с тобой будем вместе – это самое главное. Можем вести себя скрытно или напротив – как скажешь. Хочешь, притворимся сестрами? Или откроем миру правду – и к черту всех. Решать тебе. Но, что бы ты ни выбрала, знай: я люблю тебя, по-настоящему люблю и помогу воспитывать девочек так, словно они мне родные.

– Но ты ведь совершенно не умеешь обращаться с детьми и никогда не хотела своих, – рассмеялась Джемайма.

– Я люблю твоих дочерей, потому что они – часть тебя самой. Да, я ничего не смыслю в материнстве, но могу научиться. К тому же у меня есть другие достоинства. Матильда любит меня, – добавила Клара в свое оправдание.

Повисла пауза. В животе Клары закружилась карусель тревожного ожидания. Эта женщина значила для нее все. Джемайма многому ее научила: тому, что деньги и красивые платья не так уж важны; что женщины во многом сильнее тех мужчин, от которых им приходится зависеть; и что сама Клара гораздо способнее, чем думала.

– Прости, милая. Николас далек от совершенства, но он меня любит. Я не могу так с ним поступить.

Неужели все закончится пшиком, как с Алисой? Клара наконец нашла ту, с кем могла бы быть счастлива, и снова на пути встал мужчина. Алиса любила Филиппа не больше, чем Джемайма Николаса. На самом деле обе женщины любили ее, хотя Алиса упорно это отрицала. Но потерять Джемайму было куда тяжелее. Она сделала Клару лучше, тогда как Алиса лишь потакала ее прихотям.

Девушка подняла руку и коснулась щеки Джемаймы. Почему она не сказала ни слова о домогательствах Николаса? Да потому, что Клара Гудвин теперь училась думать прежде всего о других. И в тот миг, под медными кронами деревьев, она смирилась с очевидным: ее желания и нужды Джемаймы не совпадают.

Когда они возвращались на Бёрлингтон-сквер, Клара вспоминала печали и радости, которые за короткое время пережила в доме тетушки. Она знала, что, уезжая в Берлин, поступает правильно. Ее пребывание принесло тете Агги немало счастья, но Клара не сомневалась, что в ее отсутствие семья Смитов позаботится о пожилой даме. Жизнь слишком ценна, чтобы тратить ее впустую. На Бёрлингтон-сквер Клара стала свидетельницей двух смертей: одной – сразу после рождения, а другой – в конце долгого жизненного пути. Это доказывало, что никто не знает, сколько ему отпущено. Взять хотя бы бедняжку Амелию Фаррингтон. Клара твердо решила добиться хоть чего-нибудь, пока не стало слишком поздно.