Менее сдержанная в эмоциях Луна, опасаясь сказать что-нибудь неподходящее, решила: пусть Маркус сам уладит этот вопрос.

– Когда моя жена была в самом тяжелом состоянии, она уничтожила многие из наших вещей – среди них и фотографии, и документы. Спросите Келлингов, в каком состоянии был дом, когда они пришли сюда клеить обои. Ей-богу, пригодными для жизни были только несколько комнат! Тогда жена действительно была не в себе. – Он повернулся к Луне. – Прости, что говорю об этом, дорогая.

Констебля это явно не убедило.

– Видите ли, сэр, ирландский лудильщик, который кочует по этим местам, клянется, что весной именно эта леди спрашивала у него дорогу к парому, а было это за день до того, как мы впервые встретили вас двоих у реки. Он видел ее с вами в деревне некоторое время назад. А когда позже, в Лоубридже, услышал разговоры о смерти мастера обувной фабрики и исчезновении служанки, он все связал воедино.

– А у меня есть люди, которые поклянутся, что это моя жена, с которой я живу десять лет. Миссис Коул, например. Так кому вы верите, скажите на милость? Ирландскому лудильщику или уважаемой лавочнице?

– Я не думаю, что этот человек что-то выиграл бы от такого заявления. Но я верю, людей несложно убедить сказать все что угодно за соответствующую плату, – заметил констебль. – Это может касаться как лудильщика, так и миссис Коул.

Холодная сдержанность Маркуса начала давать трещину.

– Вы намекаете, будто я подкупил ее? Тогда, может, вам стоит допросить Хильду – старуху, которая назвала мою жену ведьмой и ударила ее прямо на улице? Заодно и ее арестуете!

Полицейский потеребил свои длинные усы, стараясь сохранить примирительный тон.

– Мистер Грейборн, я обязан расследовать это обвинение. Был убит невинный человек. На следующий же день из деревни сбегает молодая женщина, а его отец требует сатисфакции. Но я все же надеюсь, что мы сможем все уладить без участия суда. К сожалению, в дела уже вмешался мировой судья, и вас просят явиться к нему – вместе с вашей супругой – в его офис в Мэнбери. Вас ожидают там в понедельник, ровно в десять утра. Если вы предоставите убедительные доказательства ее личности, мы закроем это дело, ко всеобщему удовлетворению.

Впервые с тех пор, как констебль вошел в комнату, глаза Луны встретились с глазами ее мужа. Они смогли перетянуть на свою сторону двоюродную бабушку Элспет, но судья вряд ли так же, как она, закроет глаза на их обман лишь потому, что они – молодая влюбленная пара.

– Пожалуйста, передайте судье, что мы будем там, – сказал Маркус. – Чем скорее мы уладим это нелепое дело, тем лучше. Нам совершенно нечего скрывать. – Он подошел к колокольчику и вызвал миссис Веббер. – Моя экономка проводит вас.

Пораженная решимостью мужа, Луна не произнесла ни слова и не смогла заставить себя даже пожелать констеблю доброго вечера.

Ведь правда заключалась в том, что у них было и что скрывать, и что терять.

Исторически канун Дня Всех Святых знаменовал начало зимнего периода – день, когда стада возвращались с пастбищ, а земельные права возобновлялись. Это также было время почитания святых и поминовения усопших. Кельты верили, что в этот день завеса между живыми и мертвыми становилась особенно тонкой, позволяя душам умерших вновь очутиться на земле. Этих духов ждали и во многих случаях приветствовали. Общины разводили костры на вершинах холмов, чтобы зажечь зимние очаги и отпугнуть тех, кто мог навредить, – ведь, безусловно, были и такие, чьего визита никто не желал. Но, в отличие от настоящего страха, охватившего жителей Литл-Даутона, большинство людей воспринимали этот день как веселый праздник.

Особенно легкомысленные считали его благоприятным временем для предсказаний, и юные леди с воодушевлением гадали на замужество с помощью пустых салонных игр. Вырезанные из реп и тыкв фонари Джека загорались в деревнях и городах, где до поздней ночи длились танцы и раздавался смех. Даже королева устраивала пышные торжества в Балморале: чучело ведьмы носили по поместью, прежде чем бросить в огонь. Однако в Литл-Даутоне все было иначе: поколениями здесь верили, что через колодец в Рейвенсвуде можно вызвать самого дьявола, чтобы тот кружил по улицам, собирая обреченные души. В канун Дня Всех Святых здесь никто не веселился. И никто в здравом уме не покидал дом после заката, даже те, кто клялся, что не верит в легенду. Вместо этого люди оставляли на пороге угощение для случайных душ и запирали двери на все замки.

Поэтому Луна очень удивилась, когда Маркус заявил, что этим утром собирается к колодцу – месту, давно связанному с колдовством, – и пригласил ее присоединиться к нему.

– Но ты же знаешь, что лес вызывает у меня тревогу, – сказала она, подозревая, что беспокойство отразилось на ее лице.

– И в равной степени ты знаешь, как сильно я его люблю. Природа успокаивает. Все в ней успокаивает, от изысканной красоты цветов, их хрупкости и аромата до величественного дуба, символа силы, долголетия и обновления. Бродить среди этих древних деревьев для меня – утешение. Слишком долго наши леса связывались с тьмой, а их обитателей несправедливо поносили. Мои вороны охраняли колодец, и все же их считают предвестниками смерти только потому, что они падальщики.

Люди боялись Брана именно по этой причине. Нельзя сказать, что и двоюродная бабушка Элспет была очарована птицей. Но он не нес беду – он был защитником, верным и преданным другом. Если Маркус мог увидеть в нем что-то хорошее, возможно, и она могла бы переосмыслить свой страх перед лесом?

– Люди боятся и летучих мышей, – продолжил он. – Они пугают нас, внезапно пикируя в ночи, но они всего лишь охотятся на насекомых, привлеченных светом. Всегда есть два взгляда на вещи: одни ищут тьму, другие видят свет. Именно сегодня, в этот особенный день, позволь мне показать тебе чудо и красоту леса, чтобы развеять нелепые предрассудки, которыми ты забиваешь себе голову.

Она колебалась. Это был день, когда ей больше всего хотелось остаться дома в безопасности. Но она чувствовала растущую досаду мужа.

Он протянул руку:

– Я не хочу, чтобы суеверия мучили тебя. Позволь мне доказать, что бояться нечего.

Октябрьское солнце стояло низко – свет был ярким, но почти не грел. Земля была сухой, и под их ногами хрустели опавшие орехи и скрученные сухие листья. Воздух пахнул пылью, точно церковные сборники гимнов. Большинство деревьев уже сбросило листву; лишь несколько упрямых листьев цеплялось за ветки, ожидая очередного порыва ветра, чтобы отправиться в последнее путешествие и присоединиться к пестрому ковру желтых, оранжевых и багряных оттенков. Только дубы и буки сохраняли свою умбровую ломкую листву.

Они остановились у могил домашних животных, и Маркус молча преклонил колени перед каждым крестом, положив на них маленькие, связанные вручную пучки ворсянок, собранных на лугу перед их уходом. Луна отступила, позволив ему почтить память питомцев. Возможно, теперь стоило бы подумать о другой собаке… хотя это почти наверняка не пришлось бы по вкусу Брану.

Они бродили среди солнечных пятен, и Маркус называл ей мхи и грибы, что попадались им на пути. Он говорил о лесной гармонии, объясняя, как природа сама устраивает циклы жизни и смерти. Большинство этих деревьев, отметил он, стояли здесь задолго до его рождения, и было утешительно знать, что они, вероятно, переживут его.

Наконец они вышли на поляну, и Луну охватило странное беспокойство.

– Здесь зловещее место, Маркус. Мне тут не нравится.

– Это потому, что сюда редко проникает солнечный свет. Ты инстинктивно связываешь тьму с теми суевериями, что веками передаются в деревне. Но столетия назад это место считалось священным и исцеляющим. – Он развел руки и улыбнулся. – В такое утро, как сегодня, разве можно назвать его зловещим? Меня проклинали в этих лесах не раз, и все же я стою здесь, живой и невредимый. Магия – не более чем сказка, Луна. А ты лишь поверила ложным слухам.