– Но не передав при этом цвета, в черно-белых тонах, – заметила Мерси.

– Верно. Поэтому художник по-прежнему остается незаменимым. Но фотография, даже лишенная цвета, запечатлевает момент целиком. Абсолютно все детали. То, что наш мозг не успевает уловить, – mise en scène[55], если угодно. Даже художник видит не все или же сознательно исключает из картины неприятное и лишнее. А фотоаппарат фиксирует грязную, забрызганную навозом мостовую перед прекрасным зданием или беспорядок на каминной полке на семейном снимке. Фотограф, в отличие от живописца, всегда запечатлевает правду жизни.

– Поэтому и говорят, что камера не врет, – многозначительно проговорила Мерси. Интересно, признается ли он, чем промышляет?

Гилберт ничего не ответил, даже не взглянул на нее, лишь молча уставился вдаль. Но Мерси проявила настойчивость:

– Агнес сказала, что вы зарабатываете фотографией. Делаете портреты?

– В основном, – уклончиво ответил Гилберт и все же заставил себя посмотреть в лицо собеседнице. – Я… я бы очень хотел сделать ваш портрет, если позволите. – Он сглотнул; его взгляд стал вдруг очень пристальным, а голос – серьезным. – Вы очень красивая.

Для такого скромного парня это было чрезвычайно смелое заявление. Мерси опешила. Ну и как это понимать? Ее сердце дрогнуло от мысли, что сосед видит в ней женщину. А душа всколыхнулась, словно бы в стаю голубей с переливчатыми шеями запустили кошку. Одно дело – тайком испытывать влечение, когда фантазии ни к чему не ведут, и совсем другое – внезапно узнать, что твое чувство может быть взаимным. Но нет, решила она, это неправильно по множеству причин. В первую очередь из-за сомнительных занятий Гилберта, в которых он, кстати, так и не признался.

– Мне нужно вернуться на Бёрлингтон-сквер, чтобы помочь Агнес.

Она поднялась, не желая отвечать на его признание и мечтая поскорее убежать туда, где чувствовала себя в безопасности.

– Я… Простите. Я не хотел вас смутить.

– Все в порядке. Просто я обещала Агнес помочь ей делать соус чатни. Она, наверное, уже ломает голову, куда это я подевалась.

– Тогда я провожу вас.

Отказаться Мерси не могла, ведь это был и его дом тоже.

Они вместе шли по оживленным улицам, но при этом почти не разговаривали. С каждым шагом Мерси остро ощущала присутствие Гилберта совсем рядом, на расстоянии всего лишь двух футов, и разрывалась между порывом взять его под руку и желанием, чтобы он оказался где-нибудь в другом месте. Иногда она бросала на парня быстрый взгляд и чувствовала, как он поворачивает к ней лицо, полагая, что спутница ничего не заметит. Однако словами они обменивались редко. Казалось, Гилберт Адамс был человеком, который либо говорит без умолку, либо не может подобрать ни единого слова.

А если он собрался и дальше выдавать столь пугающие и неожиданные признания, то, пожалуй, пусть уж лучше молчит.

В февральском воздухе уже ощущалось приближение весны. Сады на Бёрлингтон-сквер обещали в скором времени покрыться яркой зеленью, но в жизни Агнес этой мрачной зимой красок почти не было. Джеймс уехал за границу еще до Рождества. Страх навсегда потерять любимого рассеялся, когда он сообщил, что его отправляют в Индию руководить проектом всего на пару месяцев и он вернется в следующем году. Дни тянулись бесконечно долго, но девушка терпеливо ждала, зная, что возвращение Джеймса близко, и была вознаграждена: он навестил ее на следующий день после прибытия корабля. Кухарка нехотя согласилась присмотреть за спящим отцом, и Агнес предложила Джеймсу прогуляться к реке, зная, что ему любопытно будет взглянуть на строительство моста в Баттерси.

Выходя из дома, он взял девушку под руку, вновь обозначая свое право на нее, но отношения между ними были сложными. Агнес понимала, что поступила чересчур смело, слишком рано признавшись в любви, и теперь не знала, кем они приходятся друг другу. Она надеялась развеять сомнения и даже приняла решение спросить об этом прямо, однако Джеймс внезапно отбыл за океан, чтобы руководить строительством филиала компании в каком-то далеком индийском городе, о котором она прежде даже не слышала, хотя потом и выяснила все подробности. Будучи реалисткой, Агнес подозревала, что в ней видят лишь спутницу, способную скрасить время до новой командировки. Как ни странно, она могла бы с этим смириться. Если бы только приличия позволяли ей прояснить намерения Джеймса.

– Быть женщиной ужасно трудно, – сказала она, опрометчиво озвучив свои мысли.

– Ты, случайно, не заразилась новыми веяниями от тех дам, которые считают, что женщинам следует дать право голоса?

Агнес ужаснулась:

– Ну что ты, конечно нет. Что за вздор! Зачем нам это нужно? Да женщины выбирали бы кандидата, исходя из его манер и умения одеваться, а вовсе не политических взглядов.

Джеймс улыбнулся ей, искренне и тепло. Девушка по-прежнему была уверена, что, несмотря на поцелуи, он относится к ней как к сестре. Хотя, по сути, она сама же поставила беднягу в неловкое положение, столь поспешно признавшись ему в любви.

– И все же, Агнес, я думаю, что ты последовала бы велению сердца и непременно отдала свой голос за самого доброго кандидата. А я твердо верю, что нам нужны добрые политики.

Они продолжили прогулку, идя под руку, пока не наткнулись на россыпь примул под сенью деревьев. Джеймс сорвал один цветок и воткнул его ей в прическу. Агнес почувствовала себя глупо и неловко, но не стала протестовать.

– Какая красота! – восхитился Джеймс.

– Да, примула вся такая солнечно-желтая. Нежный и радостный цветок.

– Я говорю не о цветке, – возразил он на удивление серьезно и, замешкавшись лишь на миг, наклонился и коснулся ее губ.

Этот поцелуй не только отличался от самого первого, но и был решительнее второго. На сей раз Джеймс действовал уверенно, гораздо лучше понимая, что делает. Так Агнес подсказывало чутье. Пожалуй, он все-таки видел в ней не сестру.

– В начале мая я возвращаюсь в Индию, – сообщил Джеймс, когда они нехотя разомкнули объятия, что позволило счастливой Агнес медленно опуститься на землю.

– Очередная стройка?

Она попыталась скрыть разочарование от того, что уже всего через несколько недель он снова уезжает. Его рука соскользнула с талии девушки, а голова опустилась.

– Нет. Я должен возглавить тот самый филиал нашей компании, строительством которого руководил. Он находится в Кочине, это город на юго-западном побережье страны, в двухстах милях южнее кофейной плантации, что запечатлена на картине, которую я тебе подарил. Должность постоянная. Думаю, мне придется провести там несколько лет.

Несколько мгновений оба молчали, пока Агнес не смогла жалобно выдавить:

– Вот как. – Сердце у нее упало. Значит, все. Он действительно уезжает. – Желаю тебе всего наилучшего, Джеймс. Надеюсь, мы сможем переписываться? Мне было бы очень интересно узнать о твоей новой жизни. Это будет похоже на путевой дневник в письмах, и…

Джеймс неожиданно рассмеялся:

– Ох уж эта милая глупышка, которая вечно сбивает меня с толку. Погоди, не тараторь. Я как раз набирался смелости, чтобы попросить тебя поехать со мной в Индию. В качестве моей жены.

– Твоей жены?! Ты правда этого хочешь?

– А зачем я, по-твоему, ухаживал за тобой, Агнес Хамфрис? Я неделями искал тебя после того случайного знакомства в галерее в Бэйсуотере. Я понял, что встретил девушку, с которой хочу вместе пройти по жизни, пусть и оказался полным болваном, не предприняв сразу же решительных действий.

Мысли в ее голове кружились так стремительно, что она не могла ухватиться ни за одну и сложить детали воедино.

– Должен предупредить: климат там обычно невыносимо влажный, а сезон дождей длится шесть месяцев. Но у нас будет большой дом и полный штат слуг – всех можешь нанять сама…

– Но мой отец…

– Для него найдется место. И для юной Дафны тоже. Только подумай, какие незабываемые впечатления получит твоя сестренка.