Дорте

Гул вертолета постепенно стихает и оставляет после себя звенящую в ушах тишину. Дорте смотрит на часы. Времени скоро шесть, но все еще темно. Ян Инге и Уле начали убирать фонари. Взлетая с крохотной площадки, вертолет тяжело качнулся носом к земле. Потом выровнялся и пошел прямо вверх. Какое-то время Дорте еще видна светящаяся точка над вершинами деревьев, но она все удаляется, а вскоре и вовсе пропадает. Дорте замечает на себе взгляд Карла. Он поднес ладони ко рту и дует на них, чтобы согреть. Внезапно и Дорте чувствует, какая стоит холодина. Дорте словно просыпается от сна. Рев вертолета, слаженную и сноровистую работу спасателей она наблюдала как будто не наяву, да и сейчас все это кажется привидевшимся.

– Остается надеяться, что это закончится хорошо, – говорит Карл, пряча руки в карманы куртки.

– Дa. – Вот все, что смогла выдавить из себя Дорте.

Она забирает фонарь, забытый на площадке. Уле и Ян Инге уже спускаются к хутору, она идет за ними. Свет фонарей у них в руках танцует и скачет перед глазами. Услышав позади поступь Карла, она замедляет шаг.

– Ты написал Сюсанне? – спрашивает она, когда он подходит ближе.

– Нет, – коротко бросает он.

Возле входа в дом он останавливается.

– Я собирался. Но никак не мог придумать, что именно написать, – говорит он.

Дорте улыбается ему, и они входят в прихожую.

К ним поворачиваются три бледных лица. Мать, отец и Анетте сгрудились перед камином. Карл сразу идет к огню, чтобы согреться, Дорте же проходит за Уле и Яном Инге на кухню. Уле открывает дверь кладовки, и они убирают фонари на полку. Он смотрит на Дорте, не говоря ни слова. Ей бы очень хотелось хоть на пару минут остаться с ним наедине. Но Ян Инге и не думает удалиться. Значит ли это, что они с Анетте почуяли, что между ней и Уле что-то происходит? Размечталась.

– И что теперь? – спрашивает Ян Инге, когда они возвращаются на кухню.

Уле взглядывает на часы, потом на них. Морщины, которые вообще-то ему к лицу, залегли глубже, из-за этого он выглядит старым.

– Ну а вы как думаете? Надо бы обсудить это дело. Попробуем поспать еще пару часиков или лучше сразу сядем завтракать?

– Вопрос только, сможет ли кто-нибудь уснуть, – говорит Дорте. – И полезет ли кому кусок в горло.

– Ну тогда просто сварю кофе. И разогрею булочки с корицей.

– Хороший план, – говорит Ян Инге.

– Я помогу, – торопится вставить Дорте.

Уверенно, как у себя дома, подходит к кофеварке и, заливая в нее воду, слышит, что дверь за спиной распахивается. Это ушел Ян Инге, и на кухне остались только она и Уле. Ей хочется подойти и обнять его, но что-то в том, как он двигается, удерживает ее от этого. Он достает из морозильника пакет и шмякает его на стол. Потом включает духовку. Стоит, облокотившись о рабочий стол, спиной к Дорте. Она отмеряет нужное количество молотого кофе и включает кофеварку.

– Ты тоже думаешь, что это сделала я? – спрашивает она у его спины.

Он оборачивается с улыбкой, которую трудно истолковать.

– Кто ж это думает, что это твоих рук дело?

– Карл, – отвечает она. – Во всяком случае, он этого не исключает.

– Знаешь, – говорит Уле, выдвигая табурет из-под рабочего стола, – кто бы это ни сделал, отвечать-то буду я.

– Почему это? – Дорте достает табуретку и для себя, но ни он, ни она не садятся.

– Отравленное блюдо приготовлено на моей кухне. Я отвечаю за то, что тут происходит, – говорит Уле, широко разведя руки. – За то, что подается моим гостям. Скандал с отравлением будет означать конец нашему бизнесу.

– Ну а если мы выясним, кто это сделал?

– Для этого нужно, чтобы виновный признался.

Это говорит Карл, бесшумно вошедший на кухню. Он всегда был такой, неожиданно появлялся, неожиданно исчезал. Легко и мягко двигался. В юности он ухитрялся беззвучно спускаться по скрипучей лестнице у них дома. Никогда не знаешь, где он, сидит ли у себя комнате или ушел.

Уле пожимает плечами.

– Полиция в любом случае заведет дело. И не успеешь оглянуться, как по всей округе поползут слухи. Я и сейчас могу сказать, о чем будут судачить: Иннсетра – а, это где подают рагу с антифризом.

– Но с какой стати полиции заводить дело? – спрашивает Дорте.

– А ты не понимаешь? – Карл удрученно смотрит на нее. – Это тебе не испорченные мидии, это яд, которым намеренно отравили еду.

– Ну да… Если они выяснят, что это за яд…

– Они знают. Я предупредил врачей, – отвечает Уле.

– Уже? – удивляется она.

– Разумеется, само собой! Остается только надеяться, что никто не умрет. А вообще, если бы я не сказал врачам о яде, так Стейн бы сказал.

– Ты уверен? – парирует Карл. – Стейн знает, что законом то, чем они занимались, запрещено.

– Вряд ли думаешь об этом, когда речь идет о спасении жизни.

Уле начинает выкладывать булочки с корицей на противень.

У Дорте земля уходит из-под ног. Слова Уле звучат упреком. Что она за чудовище, если ее в первую очередь заботят не эти люди на пороге смерти? Или она считает, что так им и надо? Нет, вовсе нет. Но она вообразила, что это дело можно замолчать. Ведь Стейн и Гейр тоже не хотят, наверное, чтобы об истории с ядом узнали. Разве так будет не лучше для всех?.. Но только если они выживут и выздоровеют.

И есть же принятый порядок действий, руководства, закон и право. Принципы, которыми руководствуются в обществе. Дорте смотрит, как Уле засовывает противень с булочками в духовку, и пытается угадать, что он думает о ней. Карл идет за чашками. Дорте переливает кофе в большой кофейник. Из него поднимается кофейный аромат – домашний, утренний запах.

– Сегодня обещают солнце. – Уле смотрит на экран мобильного.

– Солнце… – говорит Дорте.

Как-то странно складываются губы в это слово. Втроем они смотрят друг на друга. А потом Карл первый вдруг усмехается, качая головой. За ним и Уле издает смешок. И вот они уже втроем всхлипывают от неудержимого смеха. Дорте слышит, что ее собственный смех больше похож на икоту.

– Господи, – еле выговаривает Карл; смех разбирает их все сильнее.

– Ох, – говорит в конце концов Уле, – хорошо.

Отрывает от рулона бумажных полотенец большие куски и раздает каждому – отереть слезы и высморкаться.

– Ладно, – говорит Карл, комкая бумажку. – Попробуем все-таки разобраться, как это произошло.

Сердце у Дорте пускается вскачь. Смех позволил сбросить напряжение, но теперь еще тяжелее принять суровую правду. Сердце колотится, в ушах шумит. А хочется ли ей, собственно, знать, как это произошло? Она последней уходит из кухни, перед ней две спины: любимого брата и любовника, которого она совсем еще не знает. Случившееся на хуторе представляется немыслимым, невозможным. Ей хочется остановить Карла и Уле, крикнуть им: стойте, не надо!

Вскоре они уже устроились широким полукругом перед камином, у каждого в руке чашка с кофе. Дорте с краю, с другого края Уле. Он чуть отодвинул свое кресло назад, наполовину спрятавшись за Карла и тем самым как бы отделившись от семейного круга. Мать и отец укутали колени пледами. Анетте потягивает кофе и не отрывает взгляд от огня. Кожа вокруг глаз у нее воспаленная, сухая и красная, как при экземе.

Дорте чувствует себя виноватой. Знает, что это нелогично, но все равно чувствует свою вину в том, что Лабана с ними нет. Ее вина, что он не лежит у ног сестры. Что не моргает своими круглыми блестящими глазами, радуясь, что они вместе, что он член стаи. Собака наша, собака. Добрая, хорошая. И чтобы ее жизнь закончилась вот так. Дорте чувствует, что в глазах и носу свербит, и зажмуривается, чтобы удержать слезы.

К булочкам с корицей никто не притрагивается. Огонь в камине шипит и потрескивает, отец громко прихлебывает кофе. Дорте умоляюще взглядывает на Карла, но тот и не думает взять инициативу на себя. В конце концов тишину нарушает Ян Инге.