Клара раньше и не представляла, до чего же невыносимо смотреть, как любимый человек проходит через подобные страдания. Казалось, каждый мучительный крик Джемаймы разрывал ее саму изнутри, но хуже всего, что облегчить страдания роженицы было нечем. Почему женщины по всему миру снова и снова подвергали свои тела такому жестокому испытанию, оставалось для Клары непостижимой загадкой. Это лишь подтверждало, что сама она не была создана для материнства, хотя и испытывала огромное уважение к тем, кто вставал на этот нелегкий путь.

Крохотное тельце, вышедшее из чрева Джемаймы, легко умещалось на ладонях Клары. Блестящая кожа оказалась темнее, чем она ожидала, голова – непропорционально большой, а конечности – болезненно тонкими. Вне всяких сомнений, мальчик родился мертвым. Агнес протянула полотенце, и Клара завернула в него кукольное тельце, оставив открытым личико с так и не открывшимися глазами. Она повернулась к Джемайме, но та лишь покачала головой и потупилась:

– Это моя вина. Я вытолкнула его из своего тела. Я никогда не хотела этого ребенка, и Господь это знал.

– Тише, тише, успокойся.

Агнес протирала ей лоб влажной тряпицей, а Клара прижала сверток к груди в страхе, что младенец, пусть и мертвый, может почувствовать себя нежеланным. Она ничего не знала о рае и загробной жизни, но была полна решимости отнестись к малышу с уважением и любовью. Хотя ее собственная вера была шаткой, Клара была готова поступиться убеждениями на случай, если душа этого крохотного человечка все еще находится в комнате, задержавшись, чтобы проститься с убитой горем матерью.

Они услышали, как отворилась входная дверь, и через несколько мгновений в тесную спальню вошел Николас. Агнес и Клара отступили в тень.

– У тебя что, роды начались? В депо прибежал тот странный парень из мансарды. Я сказал ему, что еще рано – срок подойдет только после Нового года. Что случилось?

– Прости. – Глаза Джемаймы наполнились слезами, трагический исход был очевиден без слов.

– Кто был на этот раз?

– А не хотите сперва поинтересоваться, как ваша жена себя чувствует? – Клара была до глубины души возмущена подобной черствостью.

– Мальчик, – прошептала Джемайма.

– Господи, почему ты его не сберегла? – выпалил Николас и осекся, ощутив, как в него впились сразу три пронзительных осуждающих взгляда. – Прости, милая, я так расстроился, что сморозил глупость. Впрочем, теперь мы хотя бы знаем, что ты способна рожать мальчиков. Будем надеяться, что сумеешь выносить еще одного. В следующий раз все у нас непременно получится, правда? – Он оглядел комнату, заметил Клару со свертком и отпрянул в сторону. – Мне тут больше нечего делать, да и ты выглядишь довольно бодрой, дорогая. А я, пожалуй, вернусь на работу. Уверен, женщины и без меня прекрасно справятся. Я все равно ничем помочь не могу.

Клара метнула в него яростный взгляд. Неужели Николас думал, что слово «дорогая» все сгладит? Его жена только что потеряла ребенка, а он рассуждает о том, как выносить и родить следующего. Кларе хотелось подойти и встряхнуть его за плечи. «Я все равно ничем помочь не могу». Разумеется, это была неправда. Он мог сказать жене, что любит ее и что она ни в чем не виновата, мог подержать ее за руку хотя бы несколько минут.

Николас тихо вышел из комнаты, и Агнес вернулась к Джемайме:

– Вот видишь, какой у тебя заботливый муж: даже с работы отпросился, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

«Благослови, Господи, тетушку, – подумала Клара, – за то, что она всегда пытается видеть в людях хорошее, даже если его там почти нет».

В комнате вновь воцарилась тишина – никто не знал, что сказать. Клара не могла, уподобившись Невиллу, похлопать Джемайму по спине и бросить: «Жаль, конечно, что так вышло, старушка, но ты все равно держи хвост пистолетом». Беременность должна была завершиться криком новорожденного, довольным чмоканьем младенца, прильнувшего к материнской груди, и его тихим сопением. Но в комнате висела тишина, и эта пустота заставляла острее ощущать неприятные детали: металлический привкус крови в воздухе, сладковатый запах излившихся вод, легкий дух пота от общей усталости. Кларе хотелось раздвинуть на окнах занавески, чтобы впустить свет и жизнь, но она уважала желание Джемаймы отгородиться от мира.

Клара покрепче прижала маленький сверток к груди и присела на край низкого викторианского кресла для кормления, не в силах представить, что переживает сейчас бедная женщина, свернувшаяся клубочком на кровати. Джемайма отвернулась к окну и с головой накрылась одеялом, пока Агнес хлопотала с кувшинами горячей воды, вытирая кровь и наводя порядок.

Медленно и неуверенно, Клара тонким голосом едва слышно пропела начальные строки песни «Лицо младенца»[39]. Дома у нее была пластинка Бенни Дэвиса, и именно эта песня первой пришла на ум, пока девушка разглядывала крошечные ушки, носик и закрытые веки. Осторожно развернув полотенце, она отыскала маленькую ладошку размером едва больше ногтя и вложила свой палец в пальчики малыша, напоминавшие спички. К ее удивлению, хрупкое тельце все еще было теплым.

В дверь спальни постучали. Агнес открыла ее и увидела на пороге Гилберта, который, однако, внутрь не зашел. Мужчине сейчас здесь было не место.

– Чем еще я могу помочь миссис Смит? – прошептал он.

– Поторопите доктора, – попросила Агнес. – Джемайма считает, что поскольку все равно уже ничего поделать нельзя, то врач не нужен. Но мы с племянницей не имеем медицинской подготовки, и я хочу, чтобы бедняжку все-таки осмотрел специалист.

– Я пытался привести врача, но на Леопольд-стрит женщина сейчас рожает двойню, и роды очень тяжелые. Доктор знает, что произошло, и обещал навестить миссис Смит, как только освободится.

Что ж, врачу действительно следовало сосредоточиться на младенцах, у которых был хоть какой-то шанс. Даже если бы медик оказался здесь с самого начала, сына Джемаймы он бы все равно не спас.

– Спасибо, Гилберт, – поблагодарила молодого человека тетя Агги.

– Пустяки. Ни одна мать не должна терять ребенка. – Гилберт коротко кивнул и добавил загадочно: – Я видел, какой непоправимый урон причиняет подобная утрата.

В нижней части пузатого комода, стоявшего в комнатах Агнес, имелся глубокий ящик, который она открывала редко, хотя и частенько вспоминала о его содержимом. Там хранилась детская одежда Дафны: множество белых хлопчатобумажных распашонок и платьиц, набор кружевных чепчиков и – среди прочего – крошечная пара мягких розовых пинеток.

– Теперь наша маленькая семья полностью укомплектована, – пошутил отец, передавая двенадцатилетней дочери сверток с новорожденной сестренкой, аж покрасневшей от крика.

Мамочка выглядела неважно, но улыбнулась детям и крепко сжала руку мужа. Они долго еще в тот день сидели все вместе на большой двуспальной кровати, обсуждая планы на будущее и гадая, какой вырастет маленькая Дафна.

Поздний ребенок был долгожданным чудом и – со слов бабушки по отцу – даром милосердного Господа. Мать никогда не теряла надежды снова зачать, хотя такие вещи не обсуждали открыто, особенно в присутствии девочки. Молодая миссис Хамфрис всегда была болезненной женщиной – даже рождение Агнес далось ей с трудом. Но у милосердного Бога были свои замыслы: идеальная семья Томаса Хамфриса просуществовала всего пять коротких дней – после чего жена его умерла, так и не оправившись после родов.

Таков уж был порядок вещей: чтобы дать жизнь новому существу, женщины часто жертвовали своей собственной. В детские годы Агнес высокая смертность среди младенцев и гибель рожениц были обычным делом. Даже в ее молитвеннике чин благословения новоиспеченных матерей начинался со слов благодарности за «благополучное разрешение от бремени и избавление от великих опасностей родов». После войны многое улучшилось, но не сразу, а постепенно. Рождение детей по-прежнему было сопряжено с риском.