– С чего ты вдруг об этом?

– Да нет, просто сидел вспоминал, как все было в детстве. Она ведь тогда довольно много с нами возилась, да?

– Не так уж и много.

Мать и отец никогда не скрывали, что пожениться им “пришлось”, потому что они ждали Анетте. Матери тогда было хорошо за двадцать, она уже выучилась на медсестру, так что “пора уже было”, как она выразилась. А он застенчивый был, добавляет она, когда речь заходит об этом, стеснялся предложить. Отец никогда не оспаривает материнскую историю их брака. Но он всю жизнь был не слишком разговорчив. Даже и в классе, рассказывали Карлу. Он не от одного человека слышал, что отец, бывало, сядет за учительский стол и молча смотрит поверх голов, пока в классе не станет так тихо, что услышишь, как булавка упала.

Карла вдруг кто-то легонько толкает в плечо.

– Ты заснул, что ли? – спрашивает мать.

– Да нет, просто задумался.

– А ты не знаешь, где Дорте? Или она уже легла?

– Вроде только что тут была? – говорит Карл, оглядываясь по сторонам. Кресло Дорте пустует. Отец сидит на том же месте, но голова у него клонится к плечу. Сморило его, должно быть. Карл понимает, что и сам, наверное, вздремнул.

– Давай я ее поищу.

– Не надо, сиди. Пусть лучше поспит, отдохнет. Ведь это она затеяла эту… поездку, я так поняла.

– Папа спит, во всяком случае, – говорит Карл.

– Дa, для него этот денек выдался тяжеловатым.

Голова отца окончательно соскользнула на бок. Неудобно так сидеть, наверное. Карл встает, подходит к отцу и осторожно трогает его за плечо. Рубашка под рукой как оберточная бумага на подарочной коробке. Отец вздрагивает и поднимает на него затуманенный взгляд. Анетте и Ян Инге отрывают глаза от телевизора.

– Приятно было с вами посидеть, но сейчас я, пожалуй, пойду уже лягу.

Отец сжимает его руку в своих пальцах, тоже хочет встать с кресла. Карл помогает ему подняться. Тут и все встают. Вместе с Анетте и Яном Инге Карл смотрит на спины родителей, бредущих в другое крыло, держась за руки. Лабан не сводит глаз с оставшихся и помахивает хвостом.

– Я собрался на боковую, давайте, выгуляю пса перед сном, – говорит Карл.

– А ты хочешь? – говорит Ян Инге.

– Мне не трудно.

– Точно, у тебя экипировка подходящая.

Карл идет к себе в номер за непромокаемой курткой. Проходя мимо распашных дверей кухни, он заглядывает туда через единственное круглое оконце. Там спиной к нему сидит Дорте. Пристроилась как у стойки бара. Напротив нее сидит Уле. Болтают, будто старинные друзья. На стойке между ними бутылка вина.

Анетте

– На крыльце стоят ружья! А в холле сидят два мужика, – говорит Ян Инге, вернувшийся c утренней прогулки с Лабаном. В номере начинает сильно пахнуть псиной. Анетте, едва успевшая спрятать лицо от приветливого собачьего языка, садится в постели.

– Шутишь?

– Нет. Охотники, наверное. На вид. Но вроде на эти выходные тут должны быть только мы?

– Вроде так… А ты хозяина не спросил?

– Нет, он разговаривал по телефону. Похоже, что-то случилось.

Анетте спускает ноги на пол, а там лужа – натекло с Лабана. Сам пес нетерпеливо переступает лапами возле кровати.

– Ой, зайчик мой, ты же такой мокрый! – ласково укоряет его Анетте.

Ян Инге идет в ванную и, сняв куртку, пристраивает ее над ванной, чтобы стекла вода. Возвращается в номер и раздвигает занавески. Комнату заливает мутный серый свет.

– Сезам, откройся! А погода все такая же мерзкая!

– Ага, я пару раз просыпалась ночью, так сильно дождь колотил по крыше.

Анетте уходит в ванную и садится на унитаз. Оставляет дверь приоткрытой и продолжает разговор:

– А знаешь, папа отвел меня вчера в сторонку и спросил, нельзя ли все-таки уже сегодня уехать домой. Он надеялся, что можно пораньше свернуть весь праздник, раз уж такая погода.

– Господи. А ты что сказала?

– Ну что я могла сказать, сказала, что так нельзя. Что заплачено за все выходные, что хозяева уже закупили продукты и все подготовили.

– Как-то это все-таки… странно, а?

– Странно, я тоже так подумала. Что ему сюда не хотелось ехать, мы знаем, но это уж совсем на него не похоже.

Чтобы ухватить кончик рулона туалетной бумаги, Анетте приходится засунуть руку глубоко в металлический держатель, но рулон застрял накрепко. Анетте вынуждена повернуть руку внутри, и острые зубчики держателя царапают ей кожу. Когда ей наконец удается ухватить рулон за краешек, она вытаскивает всего две бумажки. Анетте подтирается тем немногим, что ей удалось добыть, и с глубоким вздохом встает.

– А еще Дорте. Замутила все это, а сама удалилась пьянствовать с хозяином!

– Кажется, Анна и Юн не заметили этого. К счастью.

Ян Инге входит в ванную. Выжимает из тюбика капельку пасты на зубную щетку и сует ее в рот. Вынув щетку изо рта, говорит:

– Давай, накинь что-нибудь, пойдем посмотрим, что там делается.

Два мужика, сидящие у камина, стопроцентно выглядят охотниками. Один с головы до пят в камуфляже, на другом тоже солидное походное обмундирование. Когда Анетте и Ян Инге проходят мимо, мужики едва поднимают глаза от своих мобильных. На столике перед ними стоят две чашки горячего кофе. Уле выходит из холла с натянутой улыбкой на лице.

– Надеюсь, вы меня извините, что я сегодня чуть припоздаю с завтраком. Тут на склоне сошел оползень, и эти двое едва ноги унесли. – Уле машет рукой в сторону двух чужаков. – Машина у них так и застряла там, но им повезло, они сумели выбраться из нее.

– Оползень, говоришь? – Шея у Яна Инге пошла красными пятнами. – И что, значит, дорога заблокирована?

– Дa, часть дороги снесло. Мы пытаемся выяснить, насколько велик пострадавший участок. К счастью, электричество и мобильная связь в порядке. И скоро, конечно, мы будем знать больше.

Уле обращается к Анетте:

– Ваши родители уже за столом, ждут завтрак. Кофе готов, еду я скоро вынесу, хорошо?

Анетте идет к столовой и спиной чувствует на себе взгляды чужаков. Может быть, надо бы подойти к ним и познакомиться. Но вряд ли они надолго останутся на хуторе.

В столовой царит полумрак, хотя люстра включена. Мать и отец сидят на тех же местах, что и прошлым вечером, оба с чашкой кофе, оба с серьезными лицами. То еще доброе утро.

– Мы тут как в заключении, – мрачно изрекает отец.

– Дa…

Анетте усаживается напротив, не находит, чего бы сказать ободряющего. Ян Инге несет еще две кофейные чашки.

– Электричество есть, – говорит он. – Не замерзнем.

Сходив за кофейником, наливает родителям жены кофе. Анетте провожает его, снующего туда-сюда, взглядом. Ян Инге просто золото, когда прижмет. По натуре он пессимист, вечно преувеличивает трудности, неприятности переживает заранее. Но когда катастрофа уже случилась, кто всех веселит, кто всех спокойнее, кто разруливает ситуацию?

Ян Инге плюхается на стул. И вот они сидят. Отец не поднимает взгляда от чашки с кофе, заглянуть в глаза матери тоже не удается.

– А дождь вроде бы перестал.

Анетте тянется к окну и выглядывает наружу. За стеклом на фоне сплошной серой мглы едва проступают силуэты ближайших елок.

– Когда я выходил с Лабаном, по-прежнему лило, – говорит Ян Инге. – Но не как вчера. Совсем не так.

– Не нравится мне, что там сидят эти мужики. – Приглушив голос, мать косится на дверь.

– Ну хорошо хоть их не снесло оползнем, – говорит Ян Инге.

– Но почему бы им не отправиться еще куда-нибудь? Им что, обязательно здесь торчать?

– Какого черта им нужно тут, на верхотуре, в такое время? – ворчит отец.

– Одеты как на охоту, – говорит Ян Инге. – Наверное, охотиться собирались.

– В такую-то погоду? Ни зги же не видно.

Все четверо поворачивают голову к окнам. Да уж, видимость никакая. В туман Анетте всегда не по себе. Она надеется, что Ян Инге не упомянет ружья, которые он видел на крыльце.

– Доброе утро!