– В этот канун Дня Всех Святых, – улыбнулся он, – возможности безграничны. Простая просьба к владыке собрать души усопших за год может иметь по-настоящему великое последствие. Он будет доволен мной. А вода… она придаст мне силу. Но, поскольку я не могу позволить тебе сбежать, сперва выполню связывающее заклинание.
Он по-прежнему преграждал ей путь, а ее ноги будто приросли к земле – отчасти из-за шока, но, как она вскоре поняла, не только из-за него. Финдли впился в нее взглядом, произнося нечто на неразборчивом, чужом языке. С каждой новой фразой ее зрение начинало плыть, мир вокруг терял очертания. Калейдоскоп красок заплясал перед глазами. Но она заставила себя выпрямиться.
То, что он бросил в огонь, действовало на нее тотально: туман в голове, помутнение рассудка, потеря равновесия. А когда она попыталась сделать шаг – поняла, что ноги словно налились свинцом, как будто цепкие корни протянулись от ее ступней и намертво вцепились в землю. Как это возможно?
Часто повторяемые слова Маркуса всплыли в сознании первыми, и Луна упорно представляла себе его упряме лицо, чтобы найти в себе силу. Этот мастер манипуляций – Финдли – хотел заставить ее поверить, что она подчинена его воле, когда на деле все было иллюзией: внушение, приправленное действием мощных дурманящих веществ.
Уверенный, что она не способна двинуться с места, Финдли повернулся к ней спиной и направился к разбросанным по земле свечам, баночкам и странным предметам. Капюшон соскользнул с его головы, когда он начал выстраивать загадочные вещи в круг на лесной подстилке. Он произнес нараспев фразу на том самом непонятном, чужом языке, который она уже не раз слышала. Завершив приготовления, он протянул ладони к огню. Тогда появились извивающиеся фигуры – бледно-серые полосы туманного ничто, которые не рассеивались от жара, а, наоборот, словно втягивались в пламя.
– Она хотела убить тебя, – сказал он, обернувшись. – Но я просил ее подождать. Хотя я вполне уверен, что именно она причиняет вред в доме: хлопающие двери, холодный сквозняк, будто кто-то вошел. И вот теперь она с нами, наблюдает за происходящим.
Луна с трудом сглотнула. Она повернула голову – тело оставалось неподвижным, – но не увидела на поляне никого, кроме них двоих.
– Она явилась мне вскоре после твоего появления в Рейвенсвуде. Несколько дней я ее не видел – думал, может, Грейборн запер ее где-то. Но тогда я узнал правду. Ее дух полон злобы и боли. И сейчас, когда владыка кануна Дня Всех Святых призывает умерших, чтобы забрать их, она среди них. Блуждает в лесу, несчастная. И твердит то, что я подозревал с самого начала: это Маркус убил ее.
– Нет. – Луна покачала головой, не в силах в это поверить.
Она знала: Маркус – хороший человек. Но в ее затуманенном разуме начали всплывать болезненные сомнения. Он всегда был уверен, что их обман не раскроется. Может, потому что знал, что его жена мертва? Она вспомнила утро после их первой ночи и его молчаливое признание, что и он способен на дурные вещи.
Она оглядела деревья – и внезапно лес словно ожил. Мир вокруг нее продолжал вращаться, но темные пятна приняли очертания. Она могла различить контуры стволов и отдельные ветки. Сквозь тишину эхом прокатывались сотни голосов. Из темноты смотрели сотни глаз – и Луна чувствовала на себе взгляды. Один из дымных силуэтов пронесся мимо ее лица с коротким, пронзительным кудахтаньем и слился с огнем, который взметнулся еще выше. Пламя расползлось, став шириной в четыре фута. Финдли кормил огонь не дровами, а душами.
– Вот она! – воскликнул он с восторгом ребенка. – Смотри, как она танцует в пламени!
Луну всегда тянуло к огню, и даже сейчас, когда головокружение грозило отнять последние силы, она видела: в пляшущем зареве ада извивалась женская фигура – обнаженная, с длинными, как плащ, волосами. Раскинув руки в экстазе, она танцевала, предаваясь ритуальному безумию.
– Свет пламени ведет их сюда, а затем удерживает до тех пор, пока владыка не выйдет из глубин. Тогда он собирает их и ведет плясать по улицам Литл-Даутона. И любой, кто глуп достаточно, чтобы оказаться у него на пути, будет подхвачен и унесен в объятиях самого большого пламени – в бушующий ад, что зовется преисподней.
По мере того как все больше теней собиралось на поляне, Луна пыталась сосредоточиться на деталях: шатающиеся фигуры мужчин, возникающие из перекрученных стволов деревьев; старухи с искаженными лицами, неспешно скользящие вниз с голых ветвей; и одинокий ребенок – наполовину дым, наполовину плоть. На мгновение ей даже показалось, что среди них она увидела Веббера – что не имело смысла, ведь он, насколько она знала, был жив и здоров.
Финдли, удовлетворенный своей работой, вернулся к предметам за пределами ритуального круга. Луна уже не звала на помощь. Она чувствовала слабость и замешательство, но вместе с тем болезненное, почти гипнотическое очарование от всего происходящего.
Он не смотрел на нее, увлеченно продолжая ритуал, напевая себе под нос и временами комментируя вслух свои действия.
– Из всех десяти заповедей, – сказал он с ликованием, – я, пожалуй, нарушил каждую. Я презирал родителей и даже ускорил уход своей матери, этой ханжеской стервы. Воровал с тех пор, как научился ползать. Молился множеству богов, а субботу никогда не считал святой. Но пожалуй, наибольшее удовольствие мне приносило прелюбодеяние. Особенно с Луной. Нас заметили эти проклятые вороны, и после этого она приходила ко мне в коттедж. За это я им отомстил. Да, прелюбодеяние – мой любимый грех. Хотя убийство занимает второе место. А что ты чувствовала, когда отравила бедного парня в Лоубридже? Не было ли тайного восторга? Триумфа власти?
Луна молчала, только сузила глаза. Пусть он считает ее способной на убийство – это могло сыграть ей на руку. Тем временем Финдли достал из кожаной сумки, прежде скрытой от глаз Луны, большой гримуар с золотыми тиснениями и латунными уголками и аккуратно положил его на край колодца рядом с ней. Ей удалось повернуть голову и увидеть, что он задумал.
– А теперь мой господин требует крови, чтобы принять жертву. Тех, чьи души и желания далеки от чистоты: эгоистов, развратников, лжецов, еретиков… – Его палец скользнул по страницам. – Вот: кровь жертвы, горсть толченого паслена и вода чистейшего происхождения, перемешанные против часовой стрелки черным пером.
При слове «жертва» холод пробежал по коже Луны. Неужели он собирается убить ее и пустить на ингредиенты?
– К счастью, я могу получить два ингредиента одним ударом. – Тут он направился к мешку, развязал его и достал… полуживого Брана.
Птица была связана, ее клюв стянут бечевкой, крылья обмотаны тряпкой.
– Нет! – закричала Луна, но ее тело не слушалось.
– Вот почему вода так важна, – объяснил Финдли. – Твоя кровь мне не подойдет – ты больше не невинна, к сожалению. Я не мог призвать владыку, ведь эти чертовы вороны нападали на меня каждый раз, когда я приближался к границе леса. Но в этом году… в этом году я исполню свое предназначение. И вода потечет. Ох, это превзойдет мои самые смелые ожидания!
Он потер свои пухлые руки в нескрываемом ликовании и вытащил длинный клинок из складок плаща. Огонь теперь был всего в пятнадцати ярдах от них и начал реветь, как будто танцующие внутри души подползали ближе. По мере того, как пламя поднималось выше, его цвета менялись с темно-красных и оранжевых на более интенсивные желтые и белые.
Положив Брана на плоский каменный край колодца одной рукой, Финдли поднял клинок другой. Связанный ворон дернул головой и попытался клюнуть своего похитителя, но это было бесполезно.
– В этот раз спасения не будет, – прошептал он Брану. – Я был в ярости, когда ты пережил тот капкан, который я подстроил через Луну. Но теперь, когда остальные вороны исчезли, ничто не помешает мне свободно приходить в лес.
«Он все это устроил», – осознала Луна, чувствуя, как растет ее гнев. Но была ли его магия настоящей? Или все – лишь обман и наркотики? Нет. Она была сильнее этого. Маркус не ошибался насчет суеверий.
