– Сожалею, но не могу вам помочь, мистер Лоуренс. У меня свои карты, у вас – свои. Я думаю, нам просто надо их разыграть.

– Вы уверены, что это вам поможет, мистер Роулинз? Ошибаетесь. Вам не удастся уйти от ответственности перед правительством.

Это прозвучало как наставление из учебника.

– Мистер Лоуренс, не знаю, как вы, но я по воскресеньям отдыхаю.

– Проблема никуда не уйдет, сынок.

– О'кей, пусть будет так. Я вешаю трубку.

Мистер Лоуренс опередил меня.

Я пошел в кухню и убрал водку. На смену ей извлек бутылку импортного арманьяка тридцатилетней выдержки из заветного тайничка в чулане. Подобрал и подобающий случаю бокал. Как следует пить хороший коньяк, меня научил один богатый белый человек, на которого я когда-то работал. Такой напиток нужно смаковать, растягивая удовольствие. Тогда и опьянение гораздо приятнее. Напиваться я предпочитал в одиночку. Никаких громких разговоров и смеха. Мне нужно было лишь забвение.

Налоговый инспектор прямо-таки горел желанием засадить меня в тюрьму и, судя по всему, руководствовался какими-то чисто личными соображениями. А Крэкстон лгал мне. Я был в этом абсолютно уверен, но не понимал, чего он на самом деле хочет. Допустим, я ничего не обнаружу по поводу коммунистического заговора, и тогда он запросто отдаст меня на съедение собакам из налогового управления. Я подумывал, уж не переписать ли мне в самом деле собственность на чужое имя, чтобы хоть как-то укрепить тылы. Нет, на документах должно стоять мое имя. Я желал Этту-Мэй. Желал всем сердцем. Если бы она была моей, я стал бы солидным человеком, покупал бы ей наряды, заботился о нашем доме.

Конечно же я знал: это сулило смерть либо Крысе, либо мне. Я знал, но не хотел с этим мириться.

В понедельник я отправился в контору Мофасса. Он сидел за столом, уставившись в тарелку. Каждое утро, около одиннадцати, молодой парень, живущий по соседству, приносил ему завтрак, состоявший из свиной отбивной и яичницы. Прежде чем начать есть, Мофасс иногда по полчаса разглядывал блюдо. Он не говорил, почему это делает, но мне казалось, что я знаю причину. Мофасс боялся, что парень плюнул в его завтрак. Подобное оскорбление было бы для Мофасса непереносимым.

– Доброе утро, Мофасс.

– Привет, мистер Роулинз.

Он наконец поднял свиную отбивную за косточку и откусил приличный кусок.

– В ближайшие три или четыре недели я не смогу уделять вам много времени, я буду очень занят.

– Я делаю свое дело каждый день, мистер Роулинз. Если я возьму отпуск, вы разоритесь, – упрекнул он меня, не переставая жевать.

– За это вам платят, Мофасс.

– Я понимаю, – сказал он, засовывая в рот добрую половину яичницы.

– У вас есть для меня какие-нибудь новости? – спросил я.

– Да, пожалуй, нет. Приходили полицейские и расспрашивали о Поинсеттии. – По лицу Мофасса пробежала тень. И помнится, я подумал тогда: "Уж на что черствый человек, и то огорчился, узнав о гибели молодой женщины". – Я сказал им, что знаю лишь одно: она в течение пяти месяцев не платила за квартиру. Моя позиция пришлась не по вкусу черному полицейскому, и я посоветовал ему прийти ко мне снова, когда у него будет ордер.

– Мне хотелось бы поговорить с вами о ней, – сказал я.

Он взглянул на меня без особого интереса.

– Ее приятель, Вилли Сакс, пытался со мной расправиться возле церкви Первого африканского баптиста в прошлое воскресенье.

– Как это так? – удивился Мофасс.

– Вообще-то ему нужны были вы, но я не пожелал сообщить, где вас найти.

Мофасс набил рот яичницей и кивнул.

– По словам этого парня, вы имеете какое-то отношение к несчастному случаю, который с ней произошел.

– Да он просто расстроен, мистер Роулинз. Сам бросил ее, когда случилось несчастье, а теперь девица покончила с собой, вот он и хочет свалить вину на другого.

Мофасс пожал плечами. Вот уж действительно, этот человек тверже алмаза. На лице у него отразилось лишь презрение, но мне было не по себе. Я знал, каково стать причиной смерти другого человеческого существа. Я прочувствовал эту вину на собственной шкуре.

– Я должен кого-нибудь нанять на время вашего отпуска? – спросил Мофасс.

Он знал, что мне неприятно, когда меня считают лентяем.

– Это не отпуск. Просто возникло дело в связи с налогами.

– Что?

Он перестал жевать и взял сигару из стеклянной пепельницы на столе.

– Меня попросили оказать небольшую услугу. Если я это сделаю, неприятность с налогами уладится.

– Чего хочет от вас налоговая инспекция?

Мне не хотелось сообщать ему, что я работаю на ФБР.

– Нужно найти одного парня, связанного со священником нашей церкви. Наверное, он утаил налогов побольше меня.

Мофасс только покачал головой. Было ясно: он мне не поверил.

– Так что в ближайшие две недели вы будете находиться при церкви?

– По-видимому, так.

– Значит, будете отмаливать налоги вместо того, чтобы их выплачивать?

Он издал звук, похожий на кашель. Сперва мне показалось, он подавился, но потом, когда звук стал громче, я понял, что Мофасс смеется. Он отложил сигару в сторону и вытянул из кармана чистейший носовой платок, высморкался, вытер слезы и рассмеялся опять.

– Мофасс! – заорал я, но он не мог остановиться. – Мофасс!

Его глотка издала новый звук, что-то похожее на зов гусыни, соскучившейся по гусаку. Слезы катились по его щекам.

В конце концов я сдался и вышел. Постоял несколько минут за закрытой дверью, прислушиваясь. Он все еще смеялся.

К вечеру я отправился в церковь.

Тыльной стороной она выходила на Сто двенадцатую улицу. В грубо оштукатуренной стене была невзрачная дверь, будто в маленькой конторе или приемной дантиста. Войдя, вы попадали в небольшой холл с несколькими фанерными дверьми по обе стороны. В конце холла, застланного желто-коричневым ковром, лестничные пролеты вели вверх и вниз. Оделл предупредил меня, что священник живет и работает наверху, а в подвале находятся кухня и кафетерий.

Я спустился в подвал.

Моему взору представилась сцена, привычная с малых лет. Черные женщины. Их много. Они готовили пищу в хорошо оборудованной кухне, громко разговаривали, перешучивались, рассказывали всякие истории. Но самое главное, что я видел, – это их руки. Рабочие руки. Они ловко расставляли тарелки, чистили ямс, складывали салфетки и скатерти в безукоризненные квадраты, мыли, сушили, передвигали что-то с места на место. Жизнь этих женщин проходила в работе. Они расчесывали волосы своих детей, а заодно и детей, живущих по соседству, родители которых ушли на вечер или навсегда. Конечно же они и стряпали. Но у негритянских женщин всегда была масса другой работы. Они врачевали раны мужчин, которыми так гордились. Наказывали детей, белых и черных. Работали во славу Бога в его обители и у себя дома.

Моя больная мать приготовила пирог из сладкого картофеля для церковной трапезы всего за несколько часов до смерти. Ей было двадцать пять.

– Добрый вечер, Изи, – сказал Паркер Ламонт, один из пожилых дьяконов. Я и не заметил, когда он вошел.

– Привет, Паркер.

– Оделл и другие в соседней комнате, – сказал он и повел меня сквозь толпу работающих женщин.

Многие здоровались со мной. В те дни я был известен в нашей округе. Если видел, что одна из этих леди нуждается в помощи, всегда был к ее услугам, готовый прийти на помощь.

Винона Фитцпатрик тоже была здесь. Яркая и полная жизни. Но мне она не улыбнулась. На ней было белое платье, которое ей очень шло, но абсолютно не было предназначено для стряпни. Однако она пришла сюда не для этого. Председательница церковного совета олицетворяла собой власть за кулисами трона.

– Что здесь происходит? – спросил я Паркера.

– Что именно?

– Ну, вся эта стряпня и прочее.

– Состоится собрание Национальной ассоциации по проблемам развития цветного населения.