Но хочу ли я этого?

«Чёрт, да».

— Пойдём, уложим тебя, — говорю я, вместо того чтобы поддаться мыслям.

Встаю и поднимаю её за собой.

— Сейчас сниму с тебя платье и надену свою футболку, ладно?

Она прижимается ко мне, как будто я её дом.

— Хорошо, Нэш, — выдыхает она.

Ощущение, что она нуждается во мне, рождает в груди невыносимое тепло. Я усаживаю её на кровать и захожу сзади, расстёгивая молнию сбоку, быстро стягивая платье с плеч. Шёлковая кожа под пальцами вызывает мгновенный прилив крови к члену. Мурашки пробегают по её телу от моего прикосновения, и желание обхватить пальцами розовые тугие соски настолько сильное, что у меня подгибаются колени. Если бы я не сидел, мне пришлось бы сесть.

Я стягиваю с неё платье, и оно падает на пол.

Я закрываю глаза.

— Господи, Сиси, ты меня погубишь.

Она хихикает и хватает футболку, натягивая на себя. Её сверкающая голая киска, к счастью, исчезает из моего поля зрения.

— Ты сегодня пришла в мой бар в этом платье и всё это время была рядом, и ты… была без трусиков? — сдержанно и медленно произношу я.

Мой тембр голоса меняется, я изо всех сил сдерживаюсь.

— Я не хотела, чтобы было видно линии от белья, — пожимает плечами она с невинным видом и ложится.

На моей стороне кровати.

— О, боже, какие же у тебя простыни, — мурлычет она тем самым хриплым голосом, от которого я схожу с ума.

Я не трогаю её. Просто беру всю волю в кулак, укрываю её, пока она закрывает глаза. Потом наливаю ей ещё «Геторейд», беру подушку и иду спать на диван.

Я не понимаю, зачем меня заставили сгребать все эти листья, когда мне нужно было тренироваться. Теперь я мчусь, чтобы успеть на игру, и чувствую себя неготовым. Если я хочу получить стипендию в Университете Кентукки, я должен тренироваться по три часа в день. По крайней мере, так говорит Гарри. А он узнает, если я не буду.

— Листья могли подождать до завтра, — бурчу я матери, когда она выходит из дома. — Открой багажник, — резко бросаю я.

Я раздражён, и она это знает, на её лице хмурое выражение, когда она нажимает кнопку, и я закидываю хоккейную сумку внутрь.

— Где папа? — смотрю на плеер.

Уже три часа.

— Он идёт, Нэш. А листья надо было убрать сегодня — завтра у нас оценка.

Точно. Представитель банка приедет, чтобы мы могли продлить ипотеку, потому что у нас туго с деньгами. Из-за меня и того, сколько стоит этот чёртов соревновательный хоккей последние два года.

Я смягчаюсь, потому что, несмотря на злость, я благодарен им, за то, что они делают всё возможное, чтобы я мог играть. Я подрабатываю на арене, выношу мусор, убираю раздевалки, но тренировки отнимают столько времени, что сложно всё успеть.

Папа ковыляет по ступеням вниз, колено у него давно барахлит. Его работа на единственном заводе в городе тяжёлая, и ему точно стоило бы подать жалобу, но нам нужны деньги, поэтому он ходит туда каждый день, запивая завтрак двумя таблетками обезболивающих.

Он подходит ко мне сзади машины и хлопает по плечу:

— Иногда ты перебарщиваешь, сынок. Нужно уметь отдыхать. Час, проведённый с граблями, не сделает тебя хуже как крайнего нападающего. Это тоже тренировка. Ты справишься.

Эта игра важна — в зале будут скауты, и меня могут забрать прямо из юниоров. Я должен быть готов.

Я стряхиваю капли дождя с худи, и мы выезжаем.

— Я успею доставить нас вовремя, не переживай, — говорит отец, потирая колено.

Мама берёт его за руку. Дождь льёт, небо темнеет. Осень всё время кажется такой мрачной. Сегодня там будут все — мои друзья из школы, семья Эшби, даже покажут по местному ТВ. В голове у меня — только нервы и игровые схемы.

Я вставляю наушники, смотрю время на телефоне — 3:13. У нас пятнадцать минут. Врубаю Jay-Z на плеере, чтобы хоть немного успокоиться, и смотрю в окно на сельский пейзаж.

Фары. Манёвры. Крики. Стекло бьётся. Всё трещит. Всё происходит в одно мгновение, вокруг меня. Мы движемся. Крутимся. Мы во что-то врезаемся с глухим ударом. Кажется, я отключаюсь, и когда снова поднимаю голову, чувствую мамины волосы на своём лице. Я сразу понимаю — неправильно. Мама сидела спереди. Я не должен чувствовать её волосы на себе.

Я пытаюсь пошевелиться — не могу. Что-то придавило мои ноги. Вокруг — разбитое стекло. Боль. Повсюду. Нога точно сломана. Меня сейчас вырвет. И кажется, правда… меня рвёт. Кровь стекает в рот, но я не понимаю, откуда.

— Мама… — зову я, но в ответ — тишина.

— Папа… — снова ничего.

Я пытаюсь сосредоточиться, но в голове гул. Открываю глаза, щурюсь, чтобы рассмотреть силуэты родителей впереди. Где мы? Передняя часть машины словно слилась с моим телом, а родители стали её частью. Я трясу маму за плечи, зову её — она не двигается. Нащупываю переднее сиденье дрожащей рукой, пытаюсь вытащить ногу из-под кресла, но боль невыносима. Кладу руку на её грудь. Она не дышит… или едва. Я не уверен.

— Мама. Дыши, мама… — зову я.

Но ответа нет.

Я слышу всхлипы. Плач. Это я?

— Нет! Чёрт, папа? — зову, и тут вижу его глаза.

Они смотрят на меня. Голова раскалывается.

Его рука висит за сиденьем. Его глаза открыты. И пусты.

Они мертвы.

Слышу вой сирен. И всё вокруг темнеет.

— Нет! Чёрт, нет!

Глаза распахиваются, и я оглядываюсь. Темно повсюду, только оранжевое свечение часов. 3:14 утра.

— Не-е-ет!

Я подрываюсь с кровати и бегу, несмотря на то что голова гудит. Планировка его дома до сих пор расплывается, я явно была ещё пьяна, когда легла спать. Вижу фигуру Нэша на диване в гостиной, освещённую лунным светом, и подбегаю к нему за считанные секунды.

— Нэш, — тянусь к его руке одновременно с тем, как он садится и хватает меня так сильно, что я боюсь, как бы не остались синяки.

Его глаза распахнуты, но он будто смотрит сквозь меня.

— Нэш! — кричу я громче, прижимая ладонь к его щеке.

Он моргает и обхватывает моё лицо своими огромными ладонями.

— Рэй? — говорит он, ослабляя хватку.

Он дрожит всем телом, покрыт потом. Я никогда не сталкивалась с такими ночными кошмарами раньше и понятия не имею, что делать. Я просто опускаюсь рядом с ним на колени, откидываю влажные волосы со лба и притягиваю его дрожащего к себе. Его руки обвивают меня и сжимают так сильно, что мне трудно дышать, но я не сопротивляюсь. Позволяю ему.

— Я был таким эгоистом, — говорит он. — Мне было наплевать на всё, кроме себя. Я торопил их, а времени у нас было полно... — его голос срывается почти на всхлип.

— Тсс. Всё хорошо. Я здесь, — шепчу я, не зная, что ещё сказать.

Поэтому начинаю напевать, конечно же, Шанаю, пока держу его в объятиях.

Я никогда не понимала, как Нэш вообще пережил ту травму. Пьяный водитель выехал на дорогу номер 23 посреди дня, и за считанные секунды он стал свидетелем того, как родители умерли у него на глазах — жестоко. Я помню, как мама говорила, что его маму пришлось буквально вытаскивать из передней панели машины. Она стала её частью. Я не могу представить, что он видел.

После этого у него ничего не осталось. Ни семьи. Ничего… Он всё ещё был несовершеннолетним, так что не мог остаться в доме, да и содержать его не мог. Адвокат по наследству продал дом, и он получил с этого немного денег, но мои родители сразу же приняли его к себе. Он переехал в комнату Уэйда в следующую неделю после похорон. Из-за сломанной ноги и ребер он упустил шанс попасть на драфт, но всё же поступил в Университет Кентукки и в итоге попал в НХЛ — просто чуть позже, на старших курсах.

В одно мгновение. Вот что говорил мой отец о том, как Нэш потерял своих родителей. В одну секунду они были живы, а в следующую — уже нет. И Нэш оказался в самом центре этой трагедии.

— Это была моя вина. Я не смог их спасти. Я не мог пошевелиться.

Я крепче прижимаю его к себе и продолжаю тихо напевать, ощущая, как его дыхание начинает выравниваться.