— Так, — сказал я, беря на руки подбежавшую Шельку. — Нам всем надо отдохнуть. Проверьте, хватит ли у ваших костюмов запаса кислорода до утра, и на боковую. Подъем в восемь по корабельному времени. И да, — мой взгляд скользнул по содрогавшейся под тяжелыми ударами двери, — дежурим по двое, сменяемся каждые два с половиной часа. Кто хочет первым?
— Я, — глухо отозвался Селлас. — После всего услышанного мне точно не уснуть в ближайшее время. Надо все это… Обдумать.
— И я, пожалуй, — сказал Анис. — Хоть разузнаю побольше, что у вас за заговор был такой.
— Ладно. Всем остальным — отбой.
Оставшихся парней долго уговаривать не пришлось. Они легли практически сразу, и уже спустя десять минут общую связь заполнил дружный густой храп.
Мне сон пока что не шел. Обрывки мыслей роились в голове, словно осы, в улей которых какой-то любопытный мальчишка решил потыкать палкой. События последних дней, Директорат, люди, гибнущие на чужой войне — все это смешалось в какую-то странную тревожную кашу, которая вроде и пыталась сформировать из себя логический вывод, но никак не могла. Я отключился от общего канала и просто стал смотреть на нервно подрагивавший огонек, вслушиваясь в тихое благодарное урчание Шельки, трущейся боком о стальные пластины моего скафандра. Постепенно комната начала погружаться в густой мрак. Сначала он окутал трупы, сваленные в дальнем углу, затем парней расположившихся у противоположной стены, а после — вплотную подобрался к трепещущему огоньку. Тот сопротивлялся, как мог, но вскоре растворился в нем, оставив меня один на один с теплой спокойной тьмой.
Глава 27
С потолка в жестяную банку, раскрытую с одного конца, тихо капала зеленоватая мутная вода. Она была отвратительна: горчила, кислила, оставляла после себя ощущение вязкости и привкус металла, но альтернативы ей попросту не было. Кап-кап-кап, расходились по темной маслянистой поверхности ровные небольшие круги. В такт им нервно подрагивало пламя внутри старой керосиновой лампы. Жгла она, правда, далеко не керосин, а подкожный жир тварей, растопленный на горячем дневном солнце. Жгла, то и дело плюясь, пуская в потолок колечки черного, как смоль, дыма, наполнявшего сырой спертый воздух подвала тошнотворно-сладковатым запахом.
Я поудобнее перехватил неказистую винтовку и украдкой покосился на дверь. Скоро должны вернуться охотники. Вернуться и притащить тушку детеныша этих зверей. Тогда, может, хоть сегодня мы поедим.
Припасы, полученные в лагере, давно закончились. Да и никто не ждал, что мы протянем так долго. Обычно чума сжирала человека за считанные дни, оставляя от него лишь иссохший, нестерпимо смердящий, труп, но в нашем случае процесс затянулся уже на несколько месяцев. Прокаженные. Нет, в централке таких не убивали. Очень трудно поднять руку на того, с кем еще вчера ползал на вылазку, на того, кто прикрывал тебе спину и быть может даже вытаскивал с того света. Нас попросту изгоняли в дикий, захваченный кровожадными тварями, город, бросая в нем на произвол судьбы, а если кто пытался вернуться, то тогда уже от души кормили свинцом.
Я еще раз поглядел на свои тощие, покрытые черными шишками волдырей, руки. Они не болели, не мешали двигать пальцами, да и вообще никак толком не ощущались. Разве что чесались иногда. Роди Пыт верил, что если нам удастся перебороть болезнь, то нас примут обратно, а может быть, мы даже поможем сделать им сыворотку, защищающую от болезни. Верил, до сегодняшней ночи. Он умер. Жар, появлявшийся на последних стадиях проклятой заразы, сжег его тело изнутри, оставив к утру лишь холодную сморщившуюся, скользкую, и нестерпимо смердевшую оболочку. То же ожидало и всех нас. Впрочем, некоторые, как и Роди, продолжали думать, что им, именно им удастся перебороть чуму. Наивные идиоты.
Я глянул на дремавшую у стены девушку. Свалявшиеся черные волосы, бледная, почти мертвенно-белая кожа, покрытая черными шариками волдырей, и грязное тряпье, накинутое поверх тощего, мелко дрожавшего от холода, тела. Девушка дремала, а может уже и вовсе бредила. Чем мы с ней думали, когда записывались в эту долбаную программу возрождения? Хотели дожить до открытия бессмертия? Посмотреть будущее? Идиоты. Но откуда мы могли знать, что у человечества нет никакого будущего, а мы, будто крысы, забившиеся в эту вонючую каморку, будем медленно подыхать от холода голода и чумы?
В дверь постучали. Раз, другой, третий. Свои. Скорее всего. Я вскочил, закинул винтовку за спину и рванул со всей силы старый, временами клинивший, засов. Тяжелая железяка неохотно, со скрипом подалась. Дверь тут же открылась, оттолкнув меня в сторону, и стальной, покрытый ржавчиной, брусок ударился об пол, издав при этом глухой гудящий гул. В помещение тут же ворвались двое человек, тащившие на себе третьего. Один из них нес бедолагу за руки, а другой — за единственную уцелевшую ногу. На месте второй у него болтался кровавый огрызок, наспех перевязанный какой-то грязной тряпкой.
Как только последний из них заскочил внутрь, я трясущимися руками поднял с земли засов, захлопнул дверь и кое-как приладил его на место. Больше гостей не ожидалось.
— …да не стой же ты столбом, помоги, — рявкнул один из охотников, кладя глухо постанывавшего собрата на кучу грязного тряпья.
Окликнутый вышел из ступора, сковавшего его на какие-то доли секунды, подбежал к ним и принялся осматривать раненного. Длилось это недолго. Спустя минуту он встал и укоризненно покачал головой.
— Все. Он уже все, — слова, выносившие еще одному человеку смертный приговор, одно за другим вылетали из его рта и разбивались о гудящую от напряжения тишину.
Охотники ничего не ответили. Лишь молча кивнули. А затем один из них присел на корточки, зажал несчастному бедолаге рот рукой, другой — достал из-за голенища сапога нож, и резким движением полоснул раненного по горлу. Нас осталось всего четырнадцать.
— Эй, ты в порядке? — на мое плечо легла чья-то ладонь и как следует встряхнула. — Открой глаза!
Я повернулся. Сзади стояла… Кожа на ее бледных руках сморщилась, тощие, как спички, ноги подгибались, спутавшиеся черные волосы скрывали лицо.
— Открой глаза, — вновь потребовала она и тряханула меня так, словно на ней был экзоскелет. Затем она убрала назад свалявшуюся, покрытую пылью и корростой, копну волос, до этого скрывавшую ее лицо, и я увидел два пустых темных провала глазниц, внутри которых начинало зарождаться едва различимое фиолетовое свечение, — открой глаза.
Страх вперемешку со слабостью тут же расползся по всему телу и маленькими молоточками заколотился в висках. Руки стали ватными, ноги подкосились, и я безвольно осел на пол, не отрывая глаз от стоявшего передо мной чудовища. То, что было когда-то девушкой, вновь открыло усеянный кривыми, но бритвенно-острыми зубами, рот и рванулось вперед. Я рефлекторно замахнулся, пытаясь ударить чудовище, но то оказалось проворнее и со всего маху залепило мне своей когтистой лапой по лицу. Как ни странно, но боли не было. Голову лишь только мотнуло в сторону, да и то не сильно.
— Твою дивизию, шеф, — услышал я до боли знакомый голос. Это был Эдрих, и, Дагор меня сожри, как же хорошо, что это именно он, а не та ублюдина из сна. — Сейчас наша очередь дежурить, подъем! Я не буду тут один сидеть, мне скучно! — парень решил залепить мне еще одну пощечину, то ли не понимая, что из-за шлема они не имеют вообще никакого эффекта, то ли просто ради хохмы, но я перехватил его руку и отвел в сторону.
— И что, мне сплясать, что ли?
— А что, умеешь? — парень отошел назад и уселся у стены напротив.
— Нет, — честно признался я, — в академии и учебке нас такому не учили, да и не сильно оно мне было нужно.
— Слушай, — задумчиво протянул Эдрих, осторожно отпихивая подбежавшую к нему Шельку в сторону. — Ты не обессудь, конечно, но твоего зверька я кормить не буду. Эта хитрая черная морда и так уже выпросила по батончику у каждого, пока они тут дежурили. И ты не поверишь, съела. Все семь штук, не считая того, что ты ей дал вчера. Это вообще как? Нормально? Она не лопнет?