– Пожалуй, там в большинстве такие, как ты, – поддразнивает Карл. – Страдающие от городского стресса и бегущие от него подальше. Чтобы найти свою истинную сущность…

Дорте шутливо шлепает его.

– Ладно, нам с тобой надо как-то расшевелить компанию возле ящика. Может, еще по бокальчику? А Уле скажем потом.

Она берет все еще стоящую на стойке бара бутылку и подливает в бокалы им обоим. Не скупится, но Карл удерживается от того, чтобы сказать что-нибудь. Когда он последний раз навещал отца с матерью, в разговоре проскользнуло их беспокойство по поводу тяги Дорте к алкоголю. Карл пытался отшутиться, мол, как раз дегустаторы пьют меньше всех, им же приходится выплевывать вино. Мать на это фыркнула, сказав, что, когда дочь приходит к ним в гости, вино она не выплевывает, а закладывает за воротник. С тех пор Карл внимательнее присматривается к сестре. В том, что Дорте любит выпить, сомнений нет. Стоит к ней заглянуть ненадолго, и на столе сразу появляются бокалы и бутылка. В холодильнике у нее всегда стоит наготове белое вино.

Но так оно и есть, думает Карл, в походах он постоянно видит взрослых дам, накачивающихся винищем, и предпочтительно шипучим. А как некоторые меняются в лице, заселившись в пансионат в Марокко и обнаружив, что там алкоголь не подают… о-о-о, это надо видеть. Зато какой блеск появляется у них в глазах, когда выясняется, что одна из товарок догадалась притаранить с собой несколько бутылочек из самолета.

Карл подзывает Лабана, стратегически расположившегося у распашных дверей, ведущих на кухню. Псину Анетте и Яна Инге не оставляет надежда, что судьба подкинет ему чего-нибудь вкусненького. Cейчас чуткий нос подсказывает ему, что там, внутри, ждут лакомые объедки. Кровь и косточки. Жир и подливка. Совсем другое дело, чем сухие шарики, которые обычно достаются ему. Он неохотно плетется за Карлом к камину и укладывается рядом на ковре. Блестящие собачьи глаза не упускают ни малейшего движения Карла, пытающегося снова раскочегарить огонь. Тяга неважная, пламя никак не разгорится. Кисловатый дым несет в комнату, как бы Карл ни старался. Когда ему удается наконец добиться ровного горения, он придвигает кресло поближе, скидывает туфли и кладет ноги на бортик. Мать поворачивает голову.

– Ты там собираешься сидеть?

– Так иди ко мне. Или вы намерены весь вечер пялиться в ящик?

Покачав головой, мать снова разворачивается лицом к экрану. Рекламная пауза, поэтому звук они приглушили. Анетте и Ян Инге вперились в экраны мобильных, а Дорте тихонько разговаривает с отцом. Карл крутит в руке бокал, все еще холодящий ему ладонь, хотя кубики льда растаяли. Вообще-то ему хотелось бы удалиться в свой номер. Ответить на электронные письма. Может быть, созвониться с Амундом. Сегодня вечером вряд ли кто из них засидится допоздна.

Вскоре мать все-таки подсаживается к нему. Карл помогает ей устроиться перед камином. В этой суете Лабан чувствует себя лишним. Перебирается подальше и плюхается на пол с демонстративным стуком. На этот стук поворачивает голову Ян Инге.

– Да, дружочек, скоро уже гулять.

– Уф. – Мать ежится. – Страшно подумать, что за прогулка в такую погоду.

– Ты не устала, мама? – Склонившись к матери, Карл похлопывает ее по руке.

– Немножко. Столько было мороки со сборами сюда.

И она легонько кивает в сторону супружника. Карл улыбается. Представляет себе, как они суетятся в своем домишке. Сложить вещи в чемодан или в дорожную сумку? Оставить ли включенной лампу на фасаде? Выдернуть ли из розеток все шнуры или только от техники? Занести в дом горшки с цветами или оставить снаружи? Просить ли соседей забирать почту?

Раньше родителям не сиделось на месте, они любили путешествовать, встречать новых людей. В последнее время стало ясно, что их горизонт сужается. Они не понимают, почему некоторых постоянно тянет куда-то. Во всяком случае, не понимают, чего ради сын бесконечно мотается по свету. Столько сил уходит на все эти разъезды.

– Твой отец сначала отказывался брать сюда парадный костюм, – говорит мать тихонько. – Говорил, с какой стати расфуфыриваться в такой глуши.

– Но ты ему велела?

Мать прыскает:

– Ага, велела.

Иногда в лице матери проглядывает лицо Дорте. Это случается всегда неожиданно и всегда заставляет Карла вздрогнуть. Он чувствует, что сильно отдалился от родных. Но ему заметны черты Дорте и в собственном лице. Так что, может, другие видят и его черты в чертах матери, и черты матери в его лице. Хотя он высокий и светловолосый, а Анетте довольно низенькая брюнетка, у них одинаковые прямые носы c высокой спинкой, как у отца. С недавнего времени он замечает еще, что у всех них есть какие-то общие ужимки и выражения лица. Они тоже проявляются какими-то короткими всплесками, будто ДНК вдруг высовывает голову и восклицает: вот и я!

Никуда нам от этого не деться, думает Карл. Не деться от семьи. Непознанные, но тесно сплетенные друг с другом, не в силах расцепиться.

– Вот ты у меня точно устал, – слышит он голос матери.

Глаза у него закрыты, чтобы не смотреть на мелькающие языки пламени. От ступней тепло распространяется по всему телу, и оно наливается тяжестью и дремотой.

– Утро вечера мудренее, как говорится.

– Точно, мама.

Мать опускает голос:

– И вот еще что, я не успела пока поговорить с папой об этом кредите.

Он поворачивает голову к ней:

– А, вот оно что. То-то он удивился, когда я рассказывал о нашей фирмe.

– Я небольшой кредит взяла на себя, чтобы…

– Да ты что, мама, зачем же? Я вовсе не хотел…

Мать отмахивается:

– Да знаю я. Я просто подумала, может, лучше сначала посмотреть, как пойдут дела.

К счастью, кто-то опять прибавил звук. Новостная передача закончилась, видимо, теперь показывают ток-шоу, где участники не говорят, а вопят. Отец не уходит, хотя он терпеть не может такую “пустую дребедень”. Сидит, посмеивается над каким-то замечанием Дорте. Карл и подумать не мог, что кредит, о котором он просил мать, может представлять проблему, она же сразу согласилась. Но ему не нравится, что она сделала это за спиной отца… Что он скажет, если узнает? Что скажут сестры?

Карл озирается, чтобы убедиться, что их разговора никто не слышал. Склоняется поближе к матери:

– Ты владеешь чуть не третьей частью фирмы, то есть фактически ты акционер. Ты ведь понимаешь, что такое нельзя держать в тайне?

– Ну знаешь. – Мать отмахивается. – После поговорим. – И громко произносит: – Может быть, ты теперь не так много будешь ездить за границу.

– Н-ну, я же все равно буду ездить проводить разные курсы. Пока еще наша фирма окупится. Надо же на что-то жить.

Он натужно улыбается и видит, как лицо матери сразу смягчается.

– Вот только суставы у меня уже не те, что прежде, так что и хорошо, что придется больше заниматься бумажными делами.

– А что, воспаляются суставы-то?

– Да бывает.

Мать знает, что такое износ сустава. Но ее работа была важнее. Она не учила сопляков скакать по волнам на доске. Она принимала малышей в конце самого опасного в их жизни пути. Карл и сейчас помнит, какими серьезными были ее движения, ее взгляд, когда она собиралась на работу. Помнит, как она рассказывала ему с Дорте o том, чем занимается. Сначала это были добрые истории о детках, выскальзывавших из лона матери, о том, что иногда их приходилось легонько подшлепнуть, чтобы они начали дышать. Позже, когда они с Дорте подросли и готовы были выдержать истории пострашнее, она рассказывала о малышах, появлявшихся на свет с пуповиной, обмотавшейся вокруг шейки, или о тех малышах, которые вовсе не желали появляться на свет. Мать очень много работала, когда они с Дорте были маленькими.

Отец всегда был где-то рядом, но помнится Карлу, что в основном с ними оставляли Анетте. Старшей сестрой она стала в десять лет. Вряд ли ей всегда было приятно постоянно таскать с собой двух малолеток.

– Мама, а вы давали Анетте деньги за то, чтобы она с нами маленькими нянчилась?