– А где Ян Инге? – тихо спрашивает Карл.

– Сидит возле собачьей лежанки и ревет, – отвечает Анетте и вливает в себя остатки вина. Потом шлепает ладонями по столу. – Покажите мне, где стоит посуда, и я начну накрывать на стол.

Дорте подводит Анетте к посудным полкам. Вяло показывает полку с бокалами и блюдцами. От слов Анетте она совершенно обессилела. Бедная собака. Сколько же времени ему придется… Она не решается додумать эту мысль до конца. Слышит, как Уле с Карлом обсуждают, как лучше распределить оставшуюся работу, чтобы блюда были готовы к тому времени, когда их будет пора подавать.

– Гейр и Стейн тоже ведь должны поесть? – спрашивает Карл.

– Я им дам то, что осталось со вчерашнего дня, – отвечает Уле. – В холодной кладовке стоит кастрюля, только разогреть.

Анетте оборачивается.

– Они пьют, – говорит она. – Мама сказала, что они много раз лазили в бар за пивом.

Между глаз Уле складывается резкая морщина.

– Я им сказал, что они могут взять себе по банке, но напиться я им не позволю.

– Вот как? – говорит Карл. – А что, бывало и такое?

– Да нет, не то чтобы именно с ними, Стейном и Гейром. Но нечего им вести себя здесь как у себя дома. Еще не хватало, чтобы они испортили торжество.

– Тогда, наверное, тебе стоит запереть бар, – говорит Анетте, переставляя стопку тарелок на тележку.

– Что ты сказала маме и папе? – спрашивает Дорте. – Я их немножко просветила днем, но не все им открыла.

– Я сказала все как есть, – отвечает Анетте.

– И про отравленное мясо тоже?

К ним подходит Карл.

Анетте воинственно упирает руки в боки.

– И что? Какой смысл скрывать это от них!

– Ну не знаю, – говорит Дорте. – Может быть, не надо бы их пугать, они и так…

– Как папа к этому отнесся? – перебивает ее Карл.

– Ну как, страшно разозлился, естественно. – Она повышает голос. – Уле, а Уле, посуду под закуски тоже ставить?

Тот трясет головой, и Анетте начинает резкими движениями шваркать на тележку столовые приборы. Дорте возвращается к картошке, но, оказывается, Уле уже нарезал ее, сложил в кастрюлю и залил водой. Расторопный мужик. Сел рядом с рабочим столом, выдвигает табурет для нее. Карл тоже тут как тут, отхлебывает из своего бокала.

– Не думаю, что от них будут еще какие-нибудь неприятности, – говорит Уле в воздух. – Я про Стейна и Гейра. Они знают, что проштрафились.

– А старший младшему отец? – спрашивает Дорте.

– Нет, Стейн ему не отец. Но он отчасти заменил Гейру отца, когда родители того погибли от несчастного случая много лет тому назад. – Он допивает вино, улыбается. – Не все такое, каким кажется, верно?

Дорте он нравится все больше и больше. Повезло чертовой Элисабет, такого мужика отхватила. Дорте смотрит на брата, но он крутит в руке бокал, взгляд обращен внутрь себя. Она до сих пор под впечатлением от его беззащитного лица, когда он днем признался, что по-прежнему думает о Сюсанне. И почему им обоим, вполне себе умным и вполне красивым – ну, о Карле можно даже сказать, что он очень красивый, – так не везет в любви?

Дорте всего однажды общалась с Сюсанне, когда та гостила у Карла в Осло и они позвали Дорте с собой в пригородный лесопарк погулять. Карлу хотелось, чтобы Дорте пригляделась к Сюсанне и высказала свое мнение. Она присмотрелась и сама чуть не влюбилась. Была весна: сияли все озерца, встречавшиеся на пути, сияла каждая лужица, а солнце засылало острые стрелы между деревьев. Сюсанне и Карл были в шортах, и Дорте шла позади влюбленных и восхищалась их длинными мускулистыми ногами. Они вышагивали, как две породистые лошадки, и так замечательно дополняли друг друга, что смотреть было больно.

Сюсанне собиралась расстаться со своим партнером в Стокгольме. Похоже, что Карл верил в это на все сто. Но потом Сюсанне забеременела, и брат отступил в сторону. Дорте так и не поняла этого до конца. Почему он не боролся, как он мог согласиться на то, чтобы никогда больше не общаться? Она подозревает, что брат, осознанно, нет ли, показал, что еще не готов взять на себя ответственность. И что он не догадывается, как сильно такие вещи воздействуют на женщин. Карл всегда ценил свою свободу.

Дорте выпрямляется. Вино высвободило первый пузырек счастья. Никогда не знаешь, где проявится первый признак того, что алкоголь начал действовать. На этот раз Дорте неожиданно чувствует его в переносице. Медленно, но верно по всему телу расплывается покой.

– А теперь что мне делать?

– Да уж вроде все под контролем, – говорит Уле, соскальзывая с табурета. – Сейчас пройдусь, посмотрю, все ли в порядке. Ну и спрошу Стейна с Гейром, не хотят ли они уже есть.

– Да уж, надо их накормить, пока не упились, – бросает Анетте.

Дорте видит, что резкие замечания сестры неприятно задевают Карла.

– Я могу поставить кастрюлю с лосятиной на огонь, – говорит он.

– Отлично. Она стоит в холодной кладовке. Да я говорил уже.

Уле медлит, оглядывается по сторонам, на секунду встречается взглядом с Дорте. И уходит. Закончив загружать тележку, Анетте подходит выпить еще полбокала. Дорте наливает ей. Карл заходит в кладовку и возвращается с большой чугунной кастрюлей в руках.

– Уле же не отдаст им отравленное мясо? – спрашивает Дорте. – Назад они его не получат?

– Через мой труп.

Карл c грохотом плюхает кастрюлю на конфорку.

Анетте сидит, уставясь в никуда, и отхлебывает из бокала часто-часто. Потом встает, берется за тележку и так резко проталкивает ее в дверь, что тарелки подпрыгивают. Дорте и сама чувствует отчаяние, бушующее в сестре, пусть не в той же степени. Но все, похоже, твердо решили провести сегодняшнее торжество по плану. Оно и к лучшему, наверное. Или нет?

Дорте так и сидит на месте, нет сил подняться.

Настроив газ, Карл оборачивается к ней.

– Ляжешь с ним в постель?

Дорте и не думает отвечать, но кидает быстрый взгляд на дверь. Она сильно раскачивалась на петлях после внезапного ухода Анетте, но теперь все тихо. Они на кухнe вдвоем.

– Ляжешь, думаю. Чую.

Брат поддразнивает ее, и обычно она отвечает ему так же шутливо. Но ей вдруг кажется, что за его словами скрывается больше, чем добродушное поддразнивание. Не издевка ли? Не вредное ли подкалывание? Хочет дать ей понять, что она заигралась? Она подумывает ответить ему серьезно, сказать то, что они оба знают: что овчинка не стоит выделки. Слишком это разрушительно, лечь в постель с человеком, который сразу же отвернется от тебя. Несколько часов удовольствия, за которые, возможно, придется расплачиваться днями, неделями, месяцами боли и тоски. Но сейчас у нее нет сил на такой разговор. У нее душа болит по другой причине.

– Неужели собака умрет прямо тут, при нас? Будет лежать в унылом номере и умирать, пока мы сидим за праздничным столом?

Карл слышит, как сбивается ее голос, и тотчас же отбрасывает шутливый тон.

– Не знаю, но боюсь, что это может продлиться долго. Может быть, Лабан и переживет праздник. Но, наверное, его бедное тело сдастся раньше, чем мы отсюда выберемся.

Дорте тяжело принять это. Она чувствует личную ответственность за мучения собаки. И ей непонятно, считает ли и Карл тоже, что все произошедшее – ее вина. Спросить она боится, боится даже прозондировать его настроение. А как бы ей хотелось, чтобы хоть брат был на ее стороне.

– Ты же хотел искупаться в бассейне? Я его включила днем, так что можешь прямо сейчас попробовать!

– Отличная мысль. – Карл оглядывает кухню. – Вроде мы сделали все, что обещали? Надо только за кастрюлей следить.

– Просто поставь газ на минимум. Пойду посмотрю, как там Анетте. А Уле наверняка где-то поблизости.

Обернувшись в дверях, она видит, что Карл как-то нерешительно топчется у буфета. Берет бутылку и подливает себе вина.

Анетте

Она накрывает на стол, не включив в столовой света. Отсвечивают белизной пустые овальные тарелки, выстроившиеся двумя ровными рядами вдоль продольных сторон стола. Анетте тянется за столовыми приборами и укалывается о вилку. Чертыхается про себя. Почему тарелки овальные? Или теперь еще в моде квадратные. Чем провинились круглые тарелки? Она механически кладет возле каждой тарелки по два ножа и две вилки. Сколько ненужных церемоний, чтобы поесть. Есть даже рестораны, где блюда подают на плоских деревянных дощечках, с которых соус или заправка, только соберешься посмаковать, – моментально растекаются по столу или оказываются у тебя на коленях вместе с блюдом, для которого предназначены. Мазюкаться только.