Она кладет последнюю десертную ложку, тут-то и включается свет. В дверях стоит Ян Инге и смотрит на нее.

– Ты чего тут в темноте?

Она не отвечает, и он входит в столовую. Его круглое лицо побледнело, выражение на нем несчастное. Анетте затаила дыхание. Лабану хуже? Он умер? Ян Инге пододвигает стул и садится.

– Лабан вроде немножко успокоился сейчас, – говорит он.

Анетте начинает расставлять посуду для напитков. По рюмке, бокалу и фужеру на каждого едока, да еще по стакану для воды. Непросто расставить их красиво и симметрично. А Ян Инге сидит и смотрит.

– Дорте небось как войдет, так и раскритикует сервировку, – говорит он.

– Я приглядела бокалы для красного вина, но к разным-то блюдам подадут, разумеется, разные вина. Я хотела взять на кухне бокалы для белого и рюмки для десертного, но там никого не было. Вот я и поставила эти высокие узкие бокалы, хоть я и знаю, что Дорте не любит пить белое вино из обычных бокалов для белого. Ей подавай бокалы пошире, что-то там такое с носом, но я ведь не могу поставить по два бокала, и оба для красного? Вот и не знаю. Она меня убьет.

– Ну-ну. Не убьет. А по мне, так все как надо.

Анетте фыркает.

– Послушай, – говорит Ян Инге. – Я вот что подумал. Пусть Лабан полежит здесь за ужином сегодня вечером. Можно же сделать исключение… раз он заболел.

Ноги не держат Анетте, надо сесть. Коленки трясутся странной такой дрожью, она не помнит, чтобы такое бывало с ней раньше.

– Вот именно на этот раз они, наверное, и не захотят делать исключение. Кому нужна в столовой за праздничным ужином больная, вонючая собака!

– Но Уле производит впечатление разумного человека. Никто же не сможет получить удовольствия от богатого стола, зная, что Лабан лежит совсем один и…

Ян Инге замолкает. Потом продолжает:

– Я думаю, все поймут. Нам не успеть постирать его лежанку. Но можно же попросить пару-тройку старых одеял. Он мог бы лежать… вон там, например. – Ян Инге показывает в уголок. – Чтобы ему было видно нас. А нам его. Чтобы быть вместе.

– Последние в его жизни часы, – бормочет Анетте.

– Дa. Именно так.

Голос Яна Инге тверд. Такое впечатление, что он отрепетировал свои слова.

– Надо думать рационально. Очевидно, Лабан умрет. Никто не пошлет санитарный вертолет за больной собакой. И мы ничего не можем сделать. Но если все пойдет так, как говорит ветеринар, то ему на какое-то время станет лучше, прежде чем снова станет плохо. Тогда у нас есть, может быть, несколько часов, пока все будет как бы нормально. И мы сумеем высидеть этот ужин и отметить этот юбилей. Согласна?

Анетте тяжело опирается о стол. Праздничный стол, который она накрыла в какой-то прострации, без мысли о том, что скоро они в самом деле сядут за этот стол, будут поднимать бокалы, и чокаться, и есть, и разговаривать, и вспоминать былые дни. Неужели она и правда будет через полчаса стоять здесь и держать речь в честь родителей, речь, написанную, когда все было пусть не безмятежным, но, во всяком случае, благословенно нормальным?

– Я не в состоянии делать вид, что ничего не случилось, – стонет она.

– Мы и не будем делать вид. Твоим родителям тоже нужно знать правду.

– Они знают. Я им рассказала уже. Но… а где же они?

Во всей этой сумятице она совершенно забыла о стариках. И понятия не имеет, где они. Задумывается. В холле никого не было, когда она везла через него тележку с посудой. Странно, что она тогда не обратила на это внимания.

– Наверняка у себя в номере, – говорит Ян Инге.

– Бедные мои. Мы их вытащили в эту глухомань и не обращаем на них никакого внимания. Дорте тоже хороша, ей позарез нужно было закатить этот юбилей. А теперь бегает за хозяином. Он же женат!

Ян Инге поднимается, подходит к ней. С рассеянным видом похлопывает ее по плечу. Она знает: ему кажется, что она ведет себя как ребенок. Но в ней темным и жадным цветком распускается ярость.

– А Карл, это на что похоже? Тоже мне, великий кулинар, гарцует по кухне и потягивает вино.

– Похоже, ты тоже хорошо приложилась к бутылке. – Ян Инге легко ерошит ей волосы. – Ну давай, иди поищи своих родителей. А я поговорю с Уле насчет Лабана.

Он забирает пустую тележку и катит ее к двери. Анетте идет следом и осторожно выглядывает в коридор. Ни за что на свете не хочет она встретить там типов, отравивших их собаку. В холле пустота и безмолвие. Дверь в комнату для собраний заперта. Но они пользуются туалетом в гардеробе. Того и гляди столкнешься с одним или с другим.

Распахивается дверь кухни, оттуда спешит к ним Уле.

– А, вот она где, тележка! Она мне понадобится, чтобы накормить… других гостей.

Лицо у него серьезное.

– Как дела? – спрашивает он, понизив голос, хотя рядом нет никого, кто мог бы их услышать.

Ян Инге пускается в объяснения, но Анетте не в состоянии беседовать. Ее тошнит, она торопится в свой номер. Брошенное на кресло вязание так и валяется там. Сочетание цветов, так восхищавшее ее, кажется теперь тоскливым, как осень за окном. Да и краски осени, которые весь день приглушал туман, скоро поглотит темнота. Анетте едва волочит ноги по коридору, в мокром стекле окон бредет ее отражение. Сыро, тихо. И в доме, и снаружи. Надо бы постучаться к родителям, но к горлу подступает тошнота. Ей теперь понятно, что это паника вызывает в ней такие ощущения, но, может быть, ей станет лучше, если ее стошнит. Она открывает дверь в номер и, к своему изумлению, видит, что Лабан встречает ее. Он поднялся и стоит, хотя и неустойчиво, на четырех лапах, неуверенно повиливая хвостом.

– Ах ты мой хороший, услышал, что я иду?

Анетте приседает на корточки и без колебаний позволяет ему лизнуть себя в губы. Горячий и влажный поцелуй. Она тычется носом в его большое плоское ухо и вдыхает его запах. Пахнет соленым морем, увядшей травой, теплой землей. Пахнет собакой, живой собакой. Но Лабан протискивается мимо нее в коридор. Слышен громкий голос Яна Инге, обрадованного, что пес встречает его. А она торопится в ванную и едва успевает склониться над унитазом. Кислая блевотина вылетает мелкими толчками, будто тело не до конца определилось с тем, стоит ли расстаться с этим содержимым. Анетте спускает воду, и в этот момент в ванную входит Ян Инге.

– Тебя рвет?

– Дa, так вдруг затошнило.

С трудом поднявшись, она подходит к раковине. В горле свербит. Она выпивает пару глотков воды. Лабан улегся позади Яна Инге, тяжело дышит. Анетте умывает лицо и пытается нащупать полотенце; добрый Ян Инге кладет полотенце в ее руку.

– Я, наверное, слишком быстро пила. На кухне начали праздновать заранее, да ты понял.

– Угу.

Она вытирается и вешает полотенце на крючок, муж потерянно стоит рядом.

– Уле согласился, чтобы Лабан на время ужина остался с нами. Ему эта идея понравилась.

– Хорошо.

Выходя, она протискивается мимо мужа, и ей приходится переступить через задние лапы Лабана. Ян Инге выходит вслед за ней.

– Я спросил, нет ли у него проектора, чтобы девочек показать на большом экране. Но проектор в комнате для собраний, и я тогда сказал, что лучше не надо. Посмотрим на компьютере.

– Да, можно и так.

– Тебе очень плохо?

Она качает головой.

– Да нет. Надо, наверно, принять душ и одеться к вечеру. Может, ты первый в душ?

Звучит это скорее как приказ, чем как вопрос. Ян Инге без единого слова возвращается в ванную и закрывает дверь. Вскоре Анетте слышит, как на пол в ванной льются струи воды. Надо взять себя в руки, приготовить ему костюм. Дверь шкафа она открывает медленно, будто опасаясь, что оттуда на нее вывалится что-нибудь. Но там всего-то ее платье и две белые рубашки Яна Инге. На вид совершенно одинаковые. Но кто его знает, может, чем-то они и отличаются.

Платье, купленное к пятидесятилетию Яна Инге – она всегда чувствовала себя в нем такой элегантной, – на плечиках выглядит жалкой дешевкой. Можно было сообразить, что яркий лиловый цвет выйдет из моды, не успеешь оглянуться. Просто загадка, как это вещи, которые выглядят свежими и соблазнительными, когда видишь их впервые, совсем скоро начинают казаться скучными и простецкими. Она кладет платье на постель и достает колготки, купленные накануне. Три по цене двух. Они скреплены широкой липучкой вроде скотча, Анетте пытается отковырнуть кончик. Ведь можно, наверное, извлечь одну пару, не порвав? В конце концов она вцепляется в липучку и дергает что есть сил. Из ее глотки вырывается грубое рычание.