– Извини, Лабан, – говорит она и плюхается на угол кровати, откуда он ей виден. Пес не поднимает голову, но ушами шевелит. – Я не сержусь, просто…

Вздохнув, она пытается отделить одну из пар колготок от других. Никак.

– Что ты говоришь? – Ян Инге приоткрывает дверь ванной и высовывает голову. Бедра он замотал полотенцем, но вообще мокрый весь, с него стекает вода.

– Да нет, это я с Лабаном разговариваю. Он тоже не понимает, зачем так все засупонивать к чертовой матери…

Ян Инге отбирает у нее колготки. Две секунды, одно легкое движение, и дело сделано. Подмигнув, он бросает все три пары ей на колени.

– Можешь идти в душ.

И снова скрывается в ванной. Ей слышно, как он насвистывает там, наверняка очень довольный собой.

Анетте обрывает остатки клейкой ленты и сминает ее в плотный шарик. Думает о сестре и брате, у которых нет в жизни никого, нет никого такого, кто всегда рядом, всегда подставит плечо, поможет. И речь не только о таких мелочах, как эти дурацкие колготки, ее переполняет сейчас глубокое и многогранное чувство. Словом, она очень рада, что у нее есть муж.

– Что бы мы делали без Яна Инге? – тихонько произносит она, бережно касаясь ладонью собачьего тела. Под гладким мехом прощупываются ребра, ряд слегка изогнутых косточек совершенной формы, они вздымаются и опускаются чаще обычного.

Все в семье всегда следили за тем, чтобы не перекормить пса, лабрадоры легко набирают вес, а ведь так трудно не поддаться на просительный взгляд влажных собачьих глаз. Особенно трудно это Яну Инге, который и сам вечно ищет, чем бы перекусить. Если честно, то последние восемь лет рядом с ней живут два обжоры. Но Лабан весит не больше, чем следует. Во всяком случае, не намного больше. Он само совершенство.

– Какой же ты красивый, – шепчет она, легонько поглаживая его по шерстке. – Такой совершенный. Такой гармоничный. Такой гладкий и блестящий. – Она все гладит его и гладит. – Носик идеальный, – говорит она, проводя указательным пальцем по его носу. – Ушки идеальные. – Она осторожно трогает его ухо. – А уж лапки-то. Какие чудесные лапки. Мягкие, теплые, сильные лапки.

Она соскальзывает на пол и целует его в лапу. Лабан чуть приподнимает голову и смотрит на нее непроницаемым взглядом. Может быть, считает, что она должна взять себя в руки. Может быть, готов принять ее поклонение.

Так мог бы вести себя Ян Инге, а не она. Лежать на полу и целовать лапы своей собаке. А он свистит в ванной. Ян Инге никогда не насвистывает узнаваемые мелодии, а свистит и все, выдавая обрывки музыкальных фраз. Если она говорит ему об этом, он удивляется. Он-то уверен, что насвистывает мелодию. Темное дело. Но как он может быть так спокоен сейчас? Обычно он больше всех волнуется из-за Лабана. Стоит псу слегка захромать, или его слабит, или он начинает драть когтями ухо, Ян Инге тут же поднимет переполох. А сейчас он, кажется, смирился с ситуацией. На него не похоже.

Что-то сильно толкает Анетте в бок; это Ян Инге хотел открыть дверь из ванной.

– Подожди, – говорит Анетте и забирается назад, на постель. Ян Инге стоит на пороге, от него попахивает лосьоном после бритья. Он переводит глаза с нее на собаку и назад.

– Странная ты, – говорит он.

Карл

Карл откидывает голову назад и вдыхает полной грудью. Все, как он и надеялся, все косточки в теле наслаждаются теплом. Вместе с паром уходят скованность и боль. Всего несколько минут, и все тело становится мягким и податливым. С внутренней стороны к бортику бассейна приделана полочка с отверстием, в которое идеально вставляется бокал с вином. Карл непроизвольно улыбается: это же самая суть норвежского хюгге. На бортике лежит мыло, и Карл готов поклясться, что оно пахнет хвоей. Так и есть, хвоя. Все как надо. Он бы мог нежиться тут долго. Но до ужина остается меньше часа. Уле, похоже, вполне справляется с готовкой, но Карл хочет разведать обстановку прежде, чем все сядут за стол.

Хорошенький отдых вышел. Ему жаль Дорте: понятно, что она винит себя в том, что все повернулось так неудачно. И душу бы вытрясти из этих горе-охотников. Но толку-то? Сделанного не вернешь. Бедная псина отравлена, уже, считай, мертва. Эх, неуклюжий Лабан! Этот ласковый зверь вдохнул жизнь в скучную до оскомины семью сестры. Карл лежит в облаке благоухающего лесом пара и думает о том, что Лабан для него – нечто вроде смягчающего обстоятельства в деле старшей сестры и ее мужа. Обычно такие правильные и педантичные (Ян Инге редкостный зануда), они делаются ребячливыми и озорными, да просто живыми, когда рядом Лабан. Умеют же собаки творить с людьми чудеса! Другие животные тоже, но из песни слова не выкинешь, собаки – особенно.

Карл отпивает глоток вина, уже тепловатого. Трагедия трагедией, но он, признаться, глаз положил на этот хутор, и в голове у него множатся планы. Иннсетра – настоящая находка, идеальная стартовая точка для вылазок на дикую природу. Надо только приурочить походы к другому сезону, хотя бы не позже сентября.

Открывается дверь, входит Дорте. Останавливается возле идиотского балдахина, со всех сторон нависающего над кроватью, и теребит его пальцами.

– Ну как тебе бассейн?

– К хорошему быстро привыкаешь. – Карл приподнимает бокал, показывая, что пьет за нее. – А ты где была?

Она раздвигает балдахин и садится на кровать вполоборота к нему.

– У мамы с папой. Зайчики, разрядились в пух и прах и не желают выходить из номера, пока мы не придем.

– Придется поторопиться.

– Дa. – Дорте дергает себя за суставы пальцев, она всегда так делает, когда волнуется. – Уле кормил охотников обедом, и они начали качать права. Потребовали вина, но Уле налил им по одному бокалу, и баста.

– А они что хотели, полную бутылку?

– Именно. В общем, хамили. Мама видела, что они уже и так вовсю попользовались баром.

– Остается надеяться, что они не слетят с катушек. Такое впечатление, что они крепко держат нашего хозяина за яйца.

Дорте опускает глаза.

– Можно было ожидать.

– Да, можно было.

Желая подбодрить ее, Карл показывает на платье, висящее на вбитом в стену крючке. Платье розовое, но фасон такой, что оно выглядит смело, несмотря на цвет.

– Классное платье!

Она бледно улыбается.

– Я его не надену. Как-то розовое сегодня вечером не в тему.

– Ты серьезно?

– Да. Надену лучше маленькое черное. Я его всегда беру с собой, на всякий случай.

– Но у нас и не похороны ведь, сестренка!

– Как сказать, кое-кому предстоит скоро умереть. Представляешь, какое будет лицо у мамы и Анетте, если я к ним выйду в этом платье? Нет, исключено.

Дорте открывает дорожную сумку и роется в ней. Вытаскивает какую-то маленькую тряпочку. Карл закатывает глаза.

– Ну знаешь, это тоже довольно секси.

Дорте ухмыляется.

– К счастью, я пока еще могу носить платья без рукавов. Не знаю, как долго смогу.

Он смотрит, как она вешает черное платье поверх розового.

– Надеюсь, ты не ждешь, что я облачусь в парадный костюм?

– Да конечно, нет. Но ты ведь оденешься понаряднее?

Дорте закрывается в ванной, а Карл уговаривает свое тело вылезти из горячего водяного кокона. Конечно, он прихорошится. На стуле уже приготовлены черные хлопчатые брюки, светло-зеленая рубашка и черный шерстяной пиджак. На его вкус, наряднее некуда. Быстро одевшись, он выкрикивает короткое “пока!” в сторону ванной, где скрылась Дорте.

В холле полутьма, огонь в очаге не горит, свечи не зажжены. Зато из широко распахнутой двери в комнату для собраний бьет резкий белый свет. Отобедавшие охотники сидят на стульях и наблюдают за Уле, убирающим за ними со стола. Грязные тарелки, пустые бокалы, почти опорожненную кастрюлю он переставляет на тележку движениями, в которых читается сдерживаемая ярость. Карл останавливается на пороге. Мужчины поднимают на него глаза, и Уле оборачивается.

– А, это ты.

– Тебе помочь? Похоже, от твоих новых гостей помощи не очень-то дождешься?