– Одно из последствий халатного обращения с ядами состоит в том, что могут пострадать невинные души. На этот раз досталось нашей любимой собаке.

Отец опять переводит взгляд на двоих, сидящих перед ним на стульях.

– Но даже если бы вы не оказались здесь из-за оползня, а творили бы свои подлые делишки, все равно пострадали бы невинные. Волки, лисы, росомахи, рыси. Вам совсем нет дела до тех, кого вы лишите жизни? Ястребы, зайцы, мыши, любое существо, обитающее в лесу, может отравиться ядом, который вы таскаете с собой. Это безответственно. Совершенно безответственно.

Из двери на крыльцо потянуло холодом – это вошла Дорте. И замерла как вкопанная. На плечах у нее большая серая шаль из мохера, и Карл видит, что сестра тщательно накрашена. Она шевелит губами, явно собираясь спросить, что происходит, но мать знаком подзывает ее к себе. Может статься, сейчас как раз подходящий момент, чтобы прекратить эту сцену и закрыть дверь. Карл протягивает руку, чтобы дернуть отца за рукав, предложить ему выйти отсюда, но тут опять встревает Гейр. Нет чтобы промолчать.

– Волк – животное-вредитель.

У отца уже готов ответ:

– Самое вредное из животных – это человек. И что бы вы ни говорили, волк защищен законом. Травить волков – экологическое преступление!

Выдав эту тираду, он уходит, печатая шаг. Карл бросает осторожный взгляд на охотников. Они сидят рядком, выпрямившись, губы сжаты, словно они судьи, а не преступники, которым только что огласили приговор. Стараясь сохранять показное спокойствие, Карл выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Уле как раз зажигает свечки в баре. Окружающее внезапно опять обретает краски и даже кажется уютным и безопасным. Но непохоже, чтобы члены семьи, кучками разбредшиеся по холлу, чувствовали себя уютно. Отец скрывается в гардеробе, слышно, как он захлопывает дверь туалета.

В распахнутых глазах Дорте изумление.

– Это что такое было? – шепчет она. – Маразм начинается?

Карл пожимает плечами. Выходка отца ошарашила его так же, как и всех. Да, конечно, отец несколько десятилетий преподавал в школе естествознание. Но все же. То, что он в этой ситуации выступил как защитник леса и диких животных, удивляет Карла в той же мере, в какой он чувствует неожиданную гордость за отца. Но Уле за стойкой бара выглядит не особенно довольным.

– Разрядил обстановку, так сказать, – сухо комментирует он.

– Может быть, и стоило прояснить позиции. – Карл подходит к нему.

– Прояснить позиции? – Уле качает головой. – Я тут из кожи вон лезу, чтобы они не испортили вам праздник. Надо следить, чтобы они не напились, чтобы не высовывались из комнаты для собраний. Пока они вели себя относительно покладисто.

– А что… – говорит Карл. – Что нас ждет, если они станут менее покладистыми?

Уле не отвечает, но Карл не опускает взгляда, смотрит ему прямо в глаза.

– Ты думаешь, они могут выкинуть какую-нибудь подлянку?

Уле вздыхает.

– Я просто не хочу, чтобы они болтались у вас под ногами. Но они попросили разрешения сидеть у камина, пока вы будете ужинать.

Карл слышит, как мать резко втягивает в себя воздух.

Ян Инге, сидевший на корточках и гладивший Лабана по голове, вскакивает на ноги:

– Ни за что!

Карл холодно смотрит на Уле.

– Ты не согласился, надеюсь?

Уле выпрямляется.

– Я им разрешил там сидеть, пока вы сидите за столом.

Мать подходит к Карлу и становится рядом.

– Но ведь… мы тогда будем натыкаться на них, выходя… если надо будет в туалет… – говорит она просительно.

– Ничего не поделаешь. У меня нет для них другого туалета. Так что в этом отношении никакой разницы.

– Но послушайте! – Обняв мать за плечи одной рукой, Дорте говорит несколько взвинченным тоном. – Может, ты заселишь их в номер? Им же все равно на ночь нужна кровать? В номер с кроватью и телевизором, и не придется постоянно натыкаться на них?

Уле смотрит на нее неуверенно.

– Разумеется, я думал об этом, – говорит он. – Только свободный номер у меня в том крыле, где живут все, кроме тебя. Тоже будут крутиться на одном с вами пятачке. Не могу же я запереть их в номере.

Карл оборачивается к Яну Инге, и тот кивает:

– Все-таки так будет лучше.

Мать, видимо, согласна с таким решением, и Карл подмигивает Дорте. Похоже, она спасла ситуацию, хотя бы на этот момент. На лице Уле тоже читается облегчение.

– Тогда так и поступим. Я немножко закрутился с ужином, так что придется чуточку подождать. Позвольте пока угостить вас бокальчиком вина здесь?

– А нельзя нам уже в столовую? – вступает Анетте, молчавшая все это время. – Стол накрыт уже, все готово. А мы пока приготовим лежанку для Лабана.

Карл видит, что из гардероба показался отец, и спешит сказать:

– Вполне уже можем сесть за стол, кому мы помешаем.

– Конечно, конечно. – Уле, откинув столешницу, выходит из-за барной стойки. – Я вот нашел парочку старых одеял. Для собаки. Может быть, кто-нибудь зажжет свечи… – Он выуживает из кармана передника коробок спичек. – Напитки сейчас принесу, я мигом.

И он чуть неуклюже кланяется в сторону столовой. Все ждут, пока Ян Инге отбуксирует туда собаку. Дорте принимает из пальцев Уле спичечный коробок, и у Карла щемит сердце при виде того, как их руки соприкасаются чуть дольше необходимого. Карл дает пройти родителям и в этот момент чувствует, что мобильный у него в кармане жужжит раз, и два, и три. Три сообщения одно за другим. Наконец мать просунула руку отцу под локоть, и они неторопливо шествуют в столовую. Карл едва удерживается, чтобы не придать им небольшое ускорение.

Анетте

Анетте вытаскивает из сумочки два сложенных вдвое листочка бумаги и незаметно подсовывает их под тарелку. Она зачитает свою речь, только если это будет уместно. Пока что все, похоже, заняты своими мыслями. Мать разглядывает узор на серебряных столовых приборах, отец рассеянно смотрит на три бокала, выстроившиеся перед ним. Ян Инге помогает Лабану поудобнее устроиться на старой перине, накрытой кучкой мягких шерстяных одеял. Его пытались напоить, но ни вода, ни вкусности его не соблазняют.

У короткого края стола сидит Дорте. Кажется, мерзнет, хотя она завернулась в шаль, на вид дорогущую. Может быть, из альпаки. Анетте прекрасно могла бы связать для Дорте такую шаль, только попроси. Рядом с сестрой сидит Карл, не сводит глаз со своего мобильника. Он единственный не убрал мобильный телефон. Сама она спрятала свой в сумочку, выключив на нем звук. Анетте шлет брату строгий, должно быть, взгляд, потому что он кладет телефон на стол рядом с тарелкой. Анетте видит теперь, что он сильно побледнел.

– Плохие новости? – слышит Анетте вопрос Дорте.

– Да нет… просто непонятное сообщение, – отвечает он сестре, не глядя ей в лицо.

Открывается дверь, входит Уле с бутылкой. Под красным передником на нем белоснежная футболка. Интересно, думает Анетте, как он ухитряется так отбеливать вещи, и решает, что просто эта футболка новехонькая. Подойдя вплотную к столу, хозяин останавливается.

– Я думаю, начать стоит с этого шампанского.

Уле показывает им этикетку. Анетте замечает, что сестра смотрит не на самого хозяина, но следит за тем, как его руки срывают фольгу и начинают откручивать проволочку, удерживающую пробку.

– Это за мой счет, – продолжает Уле. – Компенсация морального ущерба. День прошел совсем не так, как хотелось бы. Но все могло обернуться гораздо хуже, если бы не вы, дорогие гости, выказавшие столько терпения и готовности помочь.

Раздается едва слышный хлопок, и хозяин принимается в полной тишине наполнять бокалы для белого вина шампанским. Анетте не удается найти подходящие слова, она ощущает какую-то странную отрешенность. Только когда Уле разливает все до последней капли, Дорте благодарит его от лица всех присутствующих.

Уле уходит, забрав с собой бутылку. Ян Инге берет бокал за ножку и поднимает его высоко в воздух.