– За здоровье моих замечательных тещи и тестя! – говорит он.

И за любовь на всю жизнь, думает Анетте, но это лучше сказать попозже. Она подносит бокал к кончику своего носа – этому ее мать научила, не поднимать бокалы выше кончика носа – и старается, как это и принято, обменяться взглядом с каждым за столом. Но такое впечатление, что все на самом деле находятся не здесь. Карл вертит бокал за ножку, взгляд обращен куда-то вдаль. А вот Дорте уткнулась в бокал носом, долго и тщательно нюхает, потом закрывает глаза и делает маленький глоток.

– Ну и каковы ретроназальные характеристики этого напитка, Дорте?

Ну конечно, Ян Инге не смог придержать язык. Но Дорте вопреки ожиданиям не раздражается, а светлеет лицом. Может быть, она рада, что муж сестры вообще в состоянии шутить.

– Очень даже мощные! Пузырьки ведь служат моторчиками развития аромата, – говорит она, держа бокал перед собой. – А знаете, вот в таком бокале несколько миллионов пузырьков!

– Неужели? – говорит отец.

Он с обновленным интересом отпивает еще глоток, изучая тоненькие струйки поднимающихся со дна пузырьков. Дорте смотрит на него, и на ее губах играет улыбка.

– Ну и сцену ты им закатил, папа!

Отец бурчит что-то в ответ, но тут Ян Инге со стуком ставит бокал на стол:

– Надеюсь, мы больше эту шваль не увидим!

Раздается дрожащий вздох Лабана, и все поворачиваются к нему.

Пес растянулся на перине, вроде бы ему совсем не плохо. Анетте хотелось бы верить, что он выживет. Но ветеринар, с которым общался Ян Инге, был категоричен. Собаке может стать лучше, но это улучшение будет кратковременным. Ночью их ждет кошмар. Сейчас Лабан дышит спокойно, но в любой момент может начать давиться слюной и задыхаться; его будет бить дрожь. И вроде еще что-то про судороги, про кому? И что им тогда делать? Как помочь страдающей собаке?

Анетте представляет себе, как вся семья окружит его смертное ложе. Как они будут утешать его и гладить. Лучшее, на что можно надеяться, это что он быстро впадет в кому, тогда ему уже не будет больно.

– От девочек ничего пока?

Ян Инге склонился над столом и говорит шепотом. Анетте качает головой и выуживает из сумки мобильный. Новых сообщений нет.

Открывается дверь, Уле вносит и ставит на стол два блюда с крекерами, украшенными кусочками копченого лосося.

– Перекусите немножко, пока я приготовлю блинчики. Скоро уже!

Ян Инге потирает руки.

– Ой, я голодный как волк!

– А ты, папа, всегда про волков говорил “лютый волк”, – говорит Анетте, глядя на розовые кусочки лососины. Желудок выворачивает от одного только вида еды.

– Мне вот больше нравится называть волка серым, – говорит Карл. – Тогда он как бы физически существует, у него есть свой цвет. Он живой, а не просто символ проблем, несчастий и опасности.

– Серый… – Дорте пробует слово на вкус.

– Никак не возьму в толк, как люди, любящие собак, могут быть противниками волков. Они же ближайшие родственники, – говорит Ян Инге, одним махом закидывая в рот два крекера.

Анетте видит, что и остальные закусывают, и для приличия передвигает кусочек рыбы в своей тарелке. Мать поворачивается к ней.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она тихонько.

– Конечно, все нормально, – отвечает Анетте. Кто его знает, уяснили ли мать с отцом, насколько болен Лабан. Они же не видели его, когда ему было совсем плохо.

– Ну, придется через это пройти, – вздыхает мать, и не поймешь, имеет ли она в виду ужин, борьбу собаки со смертью или же ее вздох относится ко всему происходящему в Иннсетре.

Наверное, настроение поднимется, когда на экране появятся девочки, утешает себя Анетте. На столике позади нее стоит наготове полностью заряженный лэптоп.

– Только бы эти охотники не встревали, – говорит мать.

– Да вряд ли им хочется общаться с нами больше, чем нам с ними, – спокойно говорит Карл.

Анетте чувствует, что у нее снова схватило живот. Приходится согнуться и притвориться, что она делает это специально, чтобы дотянуться до бокала. Никто не обращает на нее внимания, и, к счастью, спазм скоро проходит. Но дальше все как она и опасалась: крошечный кусочек лососины разбухает, стоит ему оказаться у нее во рту. После пары укусов крекер рассасывается, но жирная рыба заполняет весь рот целиком, в нос шибает запахом копченого. Остается одно: попробовать языком собрать прожеванное в комок и заглотить. Она глотает, с трудом проталкивая комок в горло, но на глазах у нее выступают слезы. Сквозь эти слезы она видит испуганное лицо Яна Инге и поднимает руку, показать, что ничего не случилось.

– Не в то горло попало? – спрашивает он, протягивая ей свою салфетку.

Кивнув, она прикрывается салфеткой и чихает пару раз, потом вытирает слезы под глазами.

– Выпей воды, – говорит мать.

Знакомая интонация. Мягкая, но настойчивая. Анетте вдруг снова семь лет, и ей велено не стучать ногами по стулу. Она и раньше считала, и сейчас думает, что быть единственным ребенком в семье – радость сомнительная. Когда мать вынашивала близнецов, родители боялись, что Анетте станет ревновать. Ведь не шутка обзавестись братом и сестрой, когда тебе почти десять лет. Но для Анетте это значило выскользнуть из тисков внимания, заботы, ожиданий. Во всяком случае, ей это запомнилось так. Она еще раз промокает глаза и проверяет, не осталось ли на салфетке следов косметики.

Где моя тушь? Последние слова писательницы Джин Рис. И как раз эта фраза засела в голове Анетте на встрече книжного клуба перед этими выходными. Книгу “Антуанетта”[12], которую они собирались обсудить, оказалось непросто раскусить. Но библиотекарь рассказала, что писательница долгие годы возвращалась к написанию этого романа и сумела завершить его только к концу жизни, когда ее книги неожиданно оказались востребованными. Писательница к тому времени была несчастной, спившейся, злоупотреблявшей косметикой женщиной. Ее портрет служил тому иллюстрацией. И наверняка она была в такой же ярости, как та женщина, что подожгла Торнфилд-Холл. Так вот, перед самой смертью Рис спросила, где же ее тушь.

Анетте отпивает большой глоток шампанского. Она теперь предвкушает эти посиделки в библиотеке. Постепенно у них сложилась постоянная компания женщин, которые вяжут и обсуждают книги, которые они никогда бы не прочитали, если бы им их не предложил библиотекарь.

Открывается дверь, входит Уле, волоча тележку. Бедняга. Была бы здесь его жена, все шло бы куда легче. Тогда бы и Дорте, наверное, держала себя в руках. Анетте неловко слышать, как сестра помогает накладывать еду на тарелки и воркует при этом наигранно детским голоском. Анетте и раньше замечала у женщин сильно моложе себя, что они и взрослыми продолжают разговаривать нежными и тоненькими девчачьими голосками. Просто невыносимо очутиться рядом с компанией молодых женщин в автобусе или в кафе. Уши режет, как от визга ножовки.

Вот и Дорте сейчас:

– Подожди-подожди, я помогу. Вот смотри, папуля. А вот и тебе, мамочка. Красотища, правда?

Блюдо подносят и Анетте. Да, все выглядит очень нарядно. Пожалуй, маленькие тоненькие блинчики она сумеет проглотить. Какое-то у них есть название. К ним подано грузинское натуральное вино, белое. Дорте встала поближе к Уле, собралась просветить их в этом отношении. Особенность этого вина состоит в том, что его выдерживают под землей в глиняных кувшинах. Уж конечно, без вина с особенностями было никак не обойтись. Анетте косится на Яна Инге, смотрит, сумеет ли он удержаться от шуточек. Но он, похоже, и не слушает. Ей видна только половина его лица, потому что он отвернулся от стола. Наверняка ему бы хотелось улечься на пол рядом с Лабаном. А может, это ей самой хочется прижаться к теплому, дышащему собачьему телу, лежать себе там и слушать, как то тише, то громче звучат голоса.

Дорте все еще распространяется о вине, и Уле потихоньку удаляется, предоставив ей разливать вино по бокалам. А бокалы опорожнены только у самой Дорте и у отца, вот Дорте в первую очередь туда и подливает.