— Сегодня они не сделали.

— Сегодня они ошиблись. Из-за этого ты решил заплатить за них.

— Я не собирался платить.

— Всё равно заплатил.

Бок заныл сильнее, словно тело решило поддержать её доводы. Я осторожно прижал ладонь к повязке, дождался, пока боль немного отступит, затем посмотрел на талисман Лауры.

— Если бы я отошёл, могли ранить Эмму.

— Могли.

— Или убить Макиаса, пока он перезаряжался.

— Могли.

— Значит, я поступил правильно.

— Ты остановил их и спас остальных. Это было правильно. Ты даже не попытался сохранить себя после этого.

Я нахмурился.

— В смысле?

— Первый с саблей ударил по плечу. Ты заблокировал. Второй атаковал снизу. Ты отступил и отрубил ему руку. После этого можно было уйти влево за тумбу. Ты остался перед лидером, хотя покров уже был слабым.

— За мной находилась Эмма.

— Тумба закрывала бы вас обоих. Я увидела её сразу.

Я вспомнил низкую тумбу в нескольких шагах слева. После первого обмена ударами можно было отойти за неё и заставить противника обойти камень, выиграв время для Эммы или Макиаса. Вместо этого я остался на месте и продолжил рубиться с более опытным мужчиной, словно обязан был удержать линию собственным телом.

— Я её не заметил.

— Потому что смотрел только вперёд.

— В бою обычно смотрят на противника.

— Хорошие бойцы видят ещё и путь назад.

Я усмехнулся, хотя движение отдалось болью.

— Сара бы сейчас тобой гордилась.

— Сара сказала бы громче и добавила ругательства.

— В этом ты права.

Фи убрала нож в ножны и поставила пакет на стол. Потом наклонилась к моей повязке, внимательно проверила край ткани и лишь после этого снова села.

— Я видела бойцов, которые всегда шли первыми, — сказала она. — Сначала все считали их смелыми. Потом привыкали, что они закроют ошибку, примут удар и вытащат остальных. Через некоторое время никто уже не пытался исправляться достаточно быстро, а потом такие бойцы однажды больше не вставали.

В её голосе не появилось привычной ленивой насмешки. Она ничего не рассказывала о том, где видела этих людей и почему помнила их настолько хорошо, а я не стал спрашивать. У Фи имелись собственные тайны, к которым она пока что никого не подпускала.

— Ты хочешь, чтобы я оставлял товарищей под ударом?

— Хочу, чтобы ты считал себя товарищем тоже.

Я замолчал. Простая фраза оказалась неприятно точной. Я давно считал, что лидер должен первым идти в опасное место, принимать решение и отвечать за последствия. Фи показала другую сторону: я включал в группу всех, кроме самого себя, словно мою безопасность можно было списать без обсуждения.

— Ладно, — сказал я. — Постараюсь чаще замечать путь назад.

— И укрытия.

— И укрытия.

— И не вставать перед Макиасом, когда он стреляет.

— Тут уже ничего не обещаю. Он иногда целится куда попало.

Из соседней комнаты донеслось приглушённое бурчание Макиаса.

Фи прикрыла рот ладонью, скрывая улыбку, затем посмотрела на часы.

— Тебе нужно спать.

— После такого разговора?

— Да.

— Ты сообщила мне, что я считаю себя расходным материалом, после чего предлагаешь спокойно уснуть?

— Эмма объяснила бы мягче.

— Поэтому ты решила первой сказать мне всё прямо?

— Да.

— Лаура тоже сказала бы прямо.

— Поэтому вы подходите друг другу.

Я повернулся к ней, но Фи уже снова устроилась в кресле и закрыла глаза с таким видом, будто разговор закончился. Спорить дальше не было сил. Я слушал редкий стук колёс на ночной улице и спокойное дыхание Эммы на соседней кровати. Боль становилась глуше, мысли путались, а последним ясным ощущением перед сном стала ладонь Фи на моём запястье, когда она проверила пульс.

Проснулся я от тихих голосов. Лампа всё ещё горела, за окном стояла глубокая ночь, а Фи уже лежала на второй кровати, свернувшись под покрывалом. Эмма сидела рядом со мной и держала пальцы на краю повязки.

— Я его не будила, — шепнула Фи, не открывая глаз.

— Ты подвинула кресло.

— Он сам проснулся.

— Конечно, — пробормотал я. — Виновато кресло.

Эмма вскинулась от неожиданности, безошибочно нашла очки в полумраке и сразу же надела их.

— Прости. Я старалась не потревожить тебя.

— Ничего. Сколько времени?

— Около трёх часов. Фи дежурила дольше, чем мы договаривались.

— Я не хотела вставать, — сонно сказала она.

Через несколько секунд её дыхание снова стало ровным. Эмма покачала головой, затем осторожно приподняла край повязки. Пальцы у неё были тёплыми, а движения точными и уверенными. Она проверила швы, промокнула кожу чистой тканью и наложила ладонь чуть выше раны.

— Крови больше нет. Боль усилилась?

— После разговора с Фи я уже не уверен, где болит сильнее.

— Она успела тебя отругать?

— Провела подробный разбор ценности моей жизни.

Эмма тихо улыбнулась.

— Значит, она волновалась.

— У Фи очень своеобразный способ показывать заботу.

— Зато понятный.

Свет под её ладонью появился медленно. Мягкое зелёное сияние опустилось на повязку, прошлось вдоль бока и проникло глубже, ослабляя тянущую боль. Я ожидал обычного тепла от лечебной магии, однако через несколько секунд внутри что-то ответило на заклинание. Ниже груди возник тяжёлый горячий импульс, слишком глубокий для раны и слишком сильный для слабого кварца. Он поднялся вдоль позвоночника и исчез прежде, чем я успел понять ощущение.

Эмма замерла.

Её пальцы сильнее прижались к повязке, глаза за стёклами очков расширились, а свет заклинания на мгновение стал неровным. Она сразу же восстановила контроль, однако я уже заметил реакцию.

— Что случилось?

— Ничего серьёзного. Рана хорошо закрылась.

— Ты сейчас выглядела так, будто внутри меня нашла вторую рану.

— Я почувствовала сопротивление магии. После повреждения тканей такое бывает.

Ответ прозвучал слишком быстро. Эмма убрала ладонь, проверила кварц в Аркусе и сосредоточенно посмотрела на его тусклый свет. Я ждал продолжения, однако она молчала.

Внутри снова шевельнулось слабое тепло и сразу же спряталось глубже. Я не понимал его природы, зато выражение лица Эммы показало, что ощущение имело реальную причину.

Она что-то поняла, однако спрашивать напрямую не решилась.

— Мне нужно ещё лечение? — спросил я.

— До утра лучше больше не использовать сильную магию. Швы держатся, кровотечение остановлено. Организм должен восстановиться сам.

— А это сопротивление?

Эмма поправила оправу.

— Я подумаю об этом после возвращения в академию. Возможно, дело в истощённом покрове.

Она опустила глаза к медицинской сумке и начала складывать ткани с чрезмерной аккуратностью. Фи спала рядом, а Эмма выглядела встревоженной сильнее меня, поэтому расспросы пришлось отложить.

Пока она убирала лекарства, маленький флакон покатился с края стола. Эмма поймала его мгновенно, даже не повернувшись полностью. Через минуту игла выскользнула из ткани, однако её пальцы снова перехватили тонкий металл раньше, чем он коснулся покрывала.

Для девушки с плохим зрением реакция оказалась слишком точной.

Я вспомнил, как она читала мелкие записи в полутёмном складе и различала знаки на дальних вывесках. Очки она постоянно поправляла, но ни разу не щурилась и не подносила текст ближе.

"Похоже, что очки имеют к её зрению весьма отдалённое отношение…"

— Что? — спросила Эмма, заметив мой взгляд.

— Думаю, как тебе удаётся ловить всё, что падает.

Она на секунду задержала пальцы на оправе.

— Хорошая реакция.

— Очень хорошая.

— Мы ведь учимся в военной академии.

— Справедливо.

Я не стал продолжать. У неё имелся секрет, связанный с очками и странными знаниями. У меня внутри скрывалась сила, которую она почувствовала во время лечения. Мы оба заметили чужую тайну и одновременно сделали вид, что объяснения нас устраивают.