— Поэтому ты постоянно доказываешь, что достоин фамилии?

— Я доказываю, что происхождение моей матери не сделало меня хуже остальных Альбареа. Разница небольшая, но для меня она существенна.

— Понимаю.

Юсис поднял глаза.

— Правда?

— Ну дык я сам приёмный ребёнок.

— Ну да, ты говорил.

— Короче, я о том, что моя семья не напоминает мне об этом. Отец с матерью всегда считали меня сыном, Элиза считает родным братом. Проблема сидит у меня в голове. Меня нашли ребёнком в горах, принесли в дом, дали фамилию, образование и место за семейным столом. Я получил всё это, хотя ничего не сделал, чтобы заслужить.

— Ребёнок не обязан заслуживать семью.

— Я понимаю это, но от этого понимания чувство долга никуда не исчезает.

Я посмотрел на талисман Лауры рядом с письмом. Ночью Фи сказала, что я исключаю себя из числа товарищей, а сейчас слова Юсиса показали ту же привычку глубже: доброту семьи я годами воспринимал как долг, который придётся вернуть поступками.

— Когда я ошибаюсь, мне кажется, что ошибаюсь уже не просто я, — продолжил я. — Ошибку совершает человек, которому барон Шварцер доверил свою фамилию. Если я проявлю трусость, опозорю дом. Если из-за меня пострадает Элиза или кто-то из товарищей, то значит я не оправдал того, что получил. Поэтому иногда проще сделать шаг вперёд и принять удар, чем остаться в стороне и потом думать, что мог помочь.

Юсис долго молчал.

— Фи говорила с тобой об этом ночью?

— Она сказала, что я веду себя так, будто моя жизнь стоит меньше жизней остальных.

— Весьма точное замечание.

— Вот только не начинай тоже!

— Я не собирался читать лекцию. Просто теперь я понимаю, почему ты вчера не отступил.

— А я понимаю, почему ты каждый раз отвечаешь Макиасу, хотя прекрасно знаешь, чем закончится разговор.

— Значит, мы оба ведём себя предсказуемо глупо.

— Наконец-то сын Великого дома Альбареа признал очевидное!

За дверью что-то тихо стукнуло. Ручка медленно опустилась и в комнату вошёл Макиас. В руках он держал ещё один поднос с чайником, чашками и тарелкой булочек. Судя по его лицу, появиться он собирался раньше, однако остановился в коридоре и услышал достаточно, чтобы теперь мечтать оказаться в любом другом месте.

— Я хотел принести Рину свежий чай, — сообщил он.

— Ты стоял под дверью? — спросил Юсис.

— Я подошёл, услышал разговор и решил не врываться посреди личной темы.

— Поэтому остался подслушивать?

— Я не специально!

Макиас поставил поднос на стол слишком резко и чашки звякнули. Он поправил их и несколько секунд собирался с мыслями.

— Я услышал достаточно, чтобы понять одну вещь. Я ничего не знал о твоей матери.

— Это не относится к тебе.

— Теперь относится, потому что я много раз говорил о твоём происхождении так, будто оно полностью определяет тебя. Я видел герб Альбареа, твою манеру разговаривать и решил, что знаю всё остальное.

— Твои представления о дворянстве изменились?

— Нет. Великие дома по-прежнему обладают чрезмерной властью. Провинциальная армия служит интересам герцогов, чиновники боятся спорить с ними, а жители расплачиваются за решения людей, которых никто никогда не выбирал.

— Тогда к чему вся эта речь?

Макиас сжал салфетку в руке.

— Ты не обязан отвечать за каждого дворянина империи. Я делал тебя удобной мишенью и начинал каждый спор так, словно передо мной сидит сам герцог Альбареа. Это было несправедливо.

Юсис слегка приподнял бровь.

— Сейчас ты пытаешься извиниться?

— Не мешай, у меня и без тебя плохо получается.

— Я заметил.

— Вот поэтому с тобой невозможно нормально разговаривать!

Макиас уже приготовился продолжить привычный спор, но остановился и заставил себя говорить спокойнее.

— Я пришёл извиниться за вчерашний бой и за то, что постоянно переносил на тебя ненависть ко всей системе. Мне не нравится твоя семья. Мне не нравится власть Великих домов. Твоя самодовольная манера тоже меня бесит, однако это не даёт мне права считать тебя виноватым заранее.

Юсис поставил чашку на стол.

— Твои взгляды остаются поверхностными, а твоя привычка превращать любой разговор в политическую речь способна довести до бешенства даже терпеливого человека.

— Это сейчас должно было быть ответное извинение?

— Я ещё не закончил. Я тоже намеренно провоцировал тебя, поскольку знал, какие слова вызовут очередную вспышку. Вчера во время боя я предпочёл доказать твою ошибку вместо того, чтобы исправить собственную позицию. Результат сидит перед нами с зашитым боком.

— Наконец-то правильные слова, — сказал я. — В прошлый раз ты заявил, что результат лежит!

Они снова проигнорировали меня.

— Значит, перемирие? — спросил Макиас.

— Хотя бы во время боя.

— Согласен.

Макиас неловко поднял руку, не понимая, стоит ли ограничиться кивком или предложить рукопожатие. Юсис некоторое время наблюдал за его мучениями, затем пожал руку. Оба сделали это с таким серьёзным видом, будто подписывали договор между имперским правительством и провинциальной знатью.

— Поздравляю, — сказал я. — Класс номер семь официально добился прекращения огня между двумя самыми шумными государствами нашего этажа.

— Это временное соглашение, — заметил Макиас. — По важным вопросам я уступать не собираюсь.

— Как и я, — добавил Юсис.

— Главное, чтобы вы сперва поубивали врагов, а уже потом друг дружку мочите!

Дверь открылась. Эмма вошла с чистыми бинтами, а Фи несла новый пакет орехов. Обе остановились, увидев Юсиса и Макиаса рядом без криков, обвинений и угроз.

— Мы что-то пропустили? — спросила Эмма.

— Они помирились, — ответил я.

— Мы заключили временное перемирие, — одновременно возразили оба.

Фи открыла пакет.

— Значит, не помирились.

— Для них это одно и то же.

Все наконец занялись завтраком. Макиас налил свежий чай, Юсис подвинул ему свободную чашку без единого замечания, Фи забрала две булочки, а Эмма снова проверила мою повязку, пока я убеждал её, что способен самостоятельно держать ложку.

Разговор не исправил вчерашнюю ошибку и не уничтожил старые обиды. Великие дома никуда не исчезли, Юсис оставался вторым сыном Альбареа, а Макиас сохранил ненависть к дворянской системе. Однако этим утром они впервые увидели друг в друге живых людей, способных ошибаться и признавать собственную несправедливость.

За окном просыпался Барехард, а в тесной гостиничной комнате второй сын герцога и сын имперского губернатора спокойно пили чай за одним столом. Они уже спорили о том, кто неправильно заварил напиток, однако в их голосах не было прежней злости, что для нашего класса считалось огромным прогрессом.

После завтрака никто не спешил расходиться, хотя тесная гостиничная комната давно перестала вмещать пятерых человек с каким-либо подобием удобства. Макиас занял место за столом и снова перебирал записи по выполненным поручениям, Юсис сидел напротив него, проверяя числа и названия улиц, Эмма складывала использованные ночью ткани в отдельный пакет, а Фи устроилась на подоконнике с очередной горстью орехов. Мне же оставалось лежать поверх покрывала и наблюдать, как остальные занимаются работой, которую я вполне мог выполнять вместе с ними, если бы две девушки не приняли совместное решение считать любое моё движение подготовкой к немедленному самовыпилу.

— Я уже могу встать, — сказал я, когда Эмма в третий раз поправила лежавшее возле кровати одеяло.

— Рано утром ты не мог сесть без боли, — напомнила она.

— С тех пор стало намного легче.

— Именно поэтому сначала я проверю рану.

— Ты говорила, что сделаешь это после завтрака.

— Мы только закончили.

— Я закончил десять минут назад.

Фи отправила в рот орех и лениво заметила:

— Он считает время до освобождения.

— Потому что меня держат в плену.