Эмма подвинула кресло к кровати и присела поудобнее.

— Постарайся снова уснуть. До утра я останусь здесь.

— Ты сама спала меньше двух часов.

— Фи дежурила первой. Теперь моя очередь.

— Я могу просто разбудить вас, если станет хуже.

— Вечером ты говорил, что повязка намокла совсем немного.

— Это был объективный медицинский вывод.

— Это была попытка скрыть кровь.

— Хорошо, сдаюсь.

Она улыбнулась и открыла книгу на заложенной странице. Я устроился осторожнее, стараясь не натянуть швы, затем посмотрел на спящую Фи и на Эмму, которая сидела рядом под мягким светом лампы. За стеной Юсис с Макиасом по-прежнему молчали. Вся группа находилась в двух тесных гостиничных комнатах, разделённая обидой, виной и вещами, о которых пока никто не хотел говорить вслух.

Странное тепло больше не появлялось. Эмма ни разу не перевернула страницу за следующие несколько минут, хотя продолжала смотреть в книгу.

Я закрыл глаза, удерживая в памяти испуг Эммы во время лечения и её бесполезные для зрения очки. Спрашивать следовало позднее, когда мы вернёмся в Тристу. Сейчас рядом оставались две девушки, которые по очереди отказывались спать ради меня, поэтому от слова Фи о моей собственной ценности уже не получалось просто отмахнуться.

Впервые за ночь я позволил себе лежать спокойно, не прислушиваясь к повязке и не готовясь подняться при первом шуме. Если за дверью возникнет опасность, Фи проснётся раньше всех. Если рана снова откроется, Эмма заметит это раньше меня. Мне оставалось довериться им так же, как они доверялись мне в бою и принять простую вещь, которую я упорно забывал: иногда товарищи должны защищать и меня тоже.

Утро пришло в комнату тонкими полосами света, которые пробились между шторами и легли на пол возле моей кровати. Я проснулся от тяжести в левом боку, услышал шелест страниц рядом и только после этого вспомнил, где нахожусь. Эмма сидела в кресле возле окна с раскрытой книгой на коленях, однако сама спала, опустив подбородок к груди. Фи лежала поперёк соседней кровати поверх одеяла, одна нога свисала с края, а пустой пакет из-под орехов валялся рядом с её рукой.

Я осторожно сел. Под повязкой сразу же начало тянуть, матрас тихо скрипнул, Эмма открыла глаза и за несколько секунд перешла от сонной растерянности к полной готовности снова уложить меня силой.

— Рин, тебе нельзя вставать без помощи!

— Я всего лишь сел.

— Вчера всё начиналось с тех же слов.

С соседней кровати донёсся сонный голос Фи:

— Если он встанет, толкни обратно.

— Прекрасно. Теперь у меня две надзирательницы.

— Одна, — поправила Фи. — Я сплю.

Эмма проверила повязку и разрешила мне остаться сидеть. За окном Барехард уже проснулся: по улице проходили экипажи, хозяева лавок поднимали ставни, а боль в боку не позволяла принять вчерашнюю драку за дурной сон.

В дверь постучали. На пороге появился Юсис с подносом, где стояли чашки, тарелка с хлебом, каша и маленький чайник. Второй сын герцога Альбареа держал всё это с таким достоинством, будто выполнял важную обязанность при дворе.

— Хозяин гостиницы хотел отправить служанку, но я решил принести завтрак сам.

Фи открыла один глаз.

— Орехи есть?

— Нет.

— Тогда это плохой завтрак.

Эмма забрала поднос и поставила его на стол. Затем она собрала медицинские принадлежности, разбудила Фи со второй попытки и объявила, что им нужно умыться, привести себя в порядок и поговорить с хозяином насчёт чистых бинтов. Перед выходом Фи посмотрела на Юсиса.

— Если он попробует встать, останови его!

— Я способен справиться с раненым Шварцером.

— Вчера вы с Макиасом не справились даже с проходом.

Юсис на секунду напрягся, однако спорить не стал.

— Именно поэтому сегодня я буду внимательнее.

Девушки вышли. Юсис некоторое время поправлял чашки, хотя они уже располагались ровно.

— Садись, — сказал я. — От твоего стояния у меня чувство, будто сейчас начнётся официальный допрос.

— Тебе следовало бы меньше говорить и больше есть.

— Вот теперь ты стал похож на Эмму.

Он подвинул кресло к кровати и налил чай. Под глазами лежали тени, которых вчера не было, поэтому спал он явно не лучше нас.

— Как ты себя чувствуешь?

— Бок болит, голова работает, ругаться уже могу. Значит, жить буду.

— Вчера вечером ты был убедителен.

— Я орал на вас так громко, что снова открыл рану. Тут сложно быть неубедительным.

Юсис поставил чашку на блюдце.

— Ты имел право. Я оставил позицию из-за бессмысленного спора, поставил под угрозу всю группу и это едва не стоило тебе жизни.

— Я уже всё сказал. Повторять лекцию не собираюсь.

Я попробовал безвкусную кашу. Юсис молчал, смотрел в чашку и явно пришёл ради разговора, который никак не мог начать.

— Фи ночью объяснила мне одну вещь, — сказал я. — Я слишком часто считаю, что обязан принимать удар за остальных. Поэтому часть вины лежит на мне тоже.

— Это сомнительный способ облегчить мою совесть.

— Я её не облегчаю. Вчера каждый принёс в бой собственную дурную привычку. Вы с Макиасом продолжили спор, а я решил, что проще закрыть проход собой, чем заставить вас исправлять ошибку.

— Ты спас нас.

— Я мог сделать это умнее.

Юсис коротко усмехнулся, однако выражение его лица быстро снова стало серьёзным.

— Макиас видит во мне только фамилию Альбареа. Я отвечаю ему тем же и замечаю лишь сына имперского губернатора, который заранее считает любого дворянина врагом. Так проще, поскольку тогда никому не приходится задумываться, почему слова другого задевают настолько сильно.

Я отложил ложку.

— А почему они тебя так задевают?

Юсис провёл пальцем по краю чашки и впервые за всё время знакомства не нашёл готового ответа сразу.

— Моя мать была простолюдинкой.

Он произнёс это спокойно, без стыда, однако в голосе чувствовалось напряжение человека, который слишком много раз слышал ту же фразу из чужих уст.

— Она жила далеко от особняка Альбареа, — продолжил Юсис. — Отец навещал её редко. Первые годы я провёл рядом с ней и вообще тогда не понимал, почему соседи разговаривают с нами осторожно. Для меня она была просто матерью. Она учила меня читать, заставляла следить за одеждой и повторяла, что фамилия отца не даёт права смотреть на других сверху.

Юсис замолчал, затем налил себе ещё чая, хотя первая чашка оставалась полной.

— После её смерти меня привезли в особняк и с того дня я стал официальным вторым сыном герцога Альбареа. Мне выделили комнаты, учителей и слуг. На приёмах меня представляли гостям, рядом всегда находился Руфус, который уже тогда держался как будущий глава дома. Никто не говорил прямо, что я занимаю чужое место. Им хватало пауз, слишком вежливых обращений и разговоров, обрывавшихся при моём появлении.

— Руфус плохо к тебе относился?

— Напротив! Он сразу же принял меня как младшего брата, помогал с учёбой и защищал от насмешек. Из-за этого всё стало сложнее. Руфус безупречен во всём, а я рядом с ним оставался мальчиком, которого привезли из нищего дома и одели в цвета Альбареа.

— Первый сын, наследник и идеальный дворянин?

— Именно. Наследником останется Руфус, а я могу служить дому, представлять семью и выполнять поручения. Для придворных я являюсь напоминанием о связи герцога с простолюдинкой. Для части дворян я недостаточно благороден, а для людей вроде Макиаса фамилия делает меня воплощением всех пороков аристократии.

Юсис говорил ровно, но пальцы на ручке чашки сжались сильнее. Я вспомнил, насколько осторожно он выбирал слова при чиновниках и почему любое обвинение Макиаса принимал как личный вызов.