Прошлая жизнь дала воспоминания. Семья Шварцеров дала имя, дом и детство. Академия дала класс, Лауру, Эллиота, Сару и остальных. Всё это уже стало частью меня, однако ни одна часть не была обязана определять будущее целиком.

— А если выбор окажется неправильным? — спросил я.

— Тогда выберешь ещё раз.

— Удобно.

— Жизнь длиннее одной карточной партии! Иногда ты проигрываешь сто мира, зато понимаешь, как тебя обманули.

— Ты сейчас пытаешься превратить моё поражение в философский урок? — спросил я приподняв бровь.

— Я твой старший товарищ! Так что я обязан оправдывать грабёж воспитательной пользой. — широко улыбнувшись сказал он.

Я усмехнулся, но мысль уже не отпускала.

— Эллиот тоже не знает, кем станет. Отец хочет видеть его военным, а он хочет заниматься музыкой.

— Пусть занимается, военная академия ведь не отрубает пальцы музыкантам при поступлении.

— Он боится привыкнуть к чужим ожиданиям.

— Значит он должен почаще вспоминать собственные. Ты можешь помочь ему с этим, только не решай за него, а то иначе сам превратишься в ещё одного человека, который назначает ему судьбу.

— Неплохой совет.

— У меня бывают хорошие, обычно правда случайно.

Кроу подвинул монету обратно ко мне.

— Забирай!

— Я проиграл.

— Считай платой за первый урок. Второй обойдётся дороже!

— Тогда оставь себе.

— Гордость не позволяет забирать деньги у челика, которому только что прочитал речь о свободе выбора.

— А до речи позволяла?

— Тогда это была честная победа!

Я взял монету и положил рядом с футляром. Кроу поднялся, накинул пиджак и направился к двери.

— Куда ты теперь?

— Искать ужин! Философия ужасно возбуждает аппетит.

— Ты ведь уже ужинал?

— Это было до ста мира.

У порога Кроу посмотрел на меня через плечо и улыбнулся привычной беззаботной улыбкой.

— Не думай об этом слишком долго, Рин. Иногда человек выбирает себя не одним большим решением, а сотней мелких. С кем сидит вечером, кому доверяет спину, куда возвращается после поездки, чей подарок боится уронить.

— Последнее ты тоже слышал?

— Источники!

— Фи что ли?

— Источники не раскрывают имён!

Кроу вышел, оставив дверь приоткрытой. Я ещё некоторое время сидел возле стола, смотрел на очищенный клинок и тёмный деревянный футляр. В комнате было тихо, хотя за стенами продолжалась обычная жизнь общежития: кто-то поднимался по лестнице, кто-то смеялся на кухне, а кто-то спорил о домашнем задании.

Раньше мне казалось, что я оказался внутри чужой истории и теперь должен угадать роль, которую для меня приготовили: главный герой, мечник, приёмный дворянин, возможный спаситель империи или бедолага, которого будут развивать через страдания. Все эти определения выглядели удобными, потому что избавляли от необходимости решать самому, однако теперь подобное удобство начало раздражать.

Я убрал меч в ножны, сложил инструменты по местам и закрыл футляр. Монету в сто мира положил в маленькое отделение рядом с тканью. Пусть остаётся там как напоминание о том, что Кроу умеет обманывать, Эллиот слишком честно держит карты, а я способен проиграть очевидную партию, когда заранее поверю в собственную победу.

Заодно она будет напоминать о другом: я не обязан становиться прежним Рином, потому что никто уже не мог объяснить, каким он должен был вырасти, не обязан возвращаться к человеку из прошлой жизни, ведь та жизнь закончилась, а ещё я не обязан принимать роль, которую предлагают фамилия, академия или случайные воспоминания.

Мне нужно было выбрать всё самому.

Даже если маленькие решения и не определяли всю жизнь сразу, зато принадлежали мне, поэтому с этого вполне можно было начать.

Письмо в Имир я собирался написать ещё после возвращения из Кельдика, потом появились разбор боя, документы студенческого совета, разбитое окно, прогулка с Лаурой и карточный урок Кроу, поэтому чистые листы уже третий вечер лежали на краю стола и каждый раз встречали меня одинаковой белой укоризной. После ужина в общежитии стало относительно тихо: Эллиот ушёл в музыкальный кабинет, Макиас заперся у себя с учебниками, Юсис читал в гостиной, девушки разговаривали у себя, а Сара где-то пропадала, что для общего порядка было скорее благом. Я закрыл дверь комнаты, зажёг настольную лампу, положил перед собой бумагу и старательно вывел первую строку.

"Уважаемый барон Шварцер…"

Перо остановилось. Я перечитал написанное, представил отца за большим столом в кабинете и сразу понял, насколько отвратительно звучит обращение. Тео никогда не требовал от меня официальности дома, не напоминал о своём титуле и не заставлял сидеть перед ним как перед хозяином владений. В памяти всплыл зимний вечер в Имире, когда он вернулся после долгого объезда деревень, снял тяжёлую накидку и всё равно нашёл время посмотреть, как я держу меч. Тогда он спокойно поправил положение ступней, показал движение ещё раз и остался во дворе до темноты, хотя мать несколько раз звала нас к ужину. Барон Шварцер мог принимать чиновников, решать споры и следить за землями, дома же рядом со мной всегда находился отец, который редко говорил по душам, зато никогда не отмахивался от моих проблем и просьб.

Я зачеркнул первую строку так сильно, что перо прорвало бумагу.

Новый лист начался с обращения "Дорогой отец", однако следом я написал слишком торжественную фразу о благополучном прибытии в академию и успехах в учёбе. Получилось письмо образцового сына из старого учебника этикета. В нём отсутствовали Кельдик, разбитые палатки, Лаура с двуручным мечом, Эллиот, Кроу и даже сама академия, потому что вместо жизни на бумаге стояли аккуратные слова о прилежании, дисциплине и достойном поведении. Я дочитал до конца первого абзаца, смял лист и бросил в корзину.

Третий вариант оказался ещё хуже. Я решил писать свободнее, начал с рассказа о том, как Сара повезла нас на винный фестиваль, затем незаметно перешёл к девушкам, которые давили виноград ногами. На словах о том, что мне пришлось мыть им ступни, рука остановилась сама. Мать наверняка прочитала бы эту часть с улыбкой, Элиза потребовала бы подробностей и потом неделю припоминала, а отец отложил бы письмо, некоторое время молчал и наконец спросил у матери, правильно ли он понял происходящее. Я представил эту сцену настолько ясно, что убрал третий лист отдельно.

Я отодвинул бумагу и достал из ящика последние письма из Имира. Элиза писала чаще остальных. Её ровные строчки обычно начинались с жалобы, что я слишком долго не отвечаю, затем шёл рассказ о доме, новых постояльцах, погоде в горах и людях, которые спрашивали обо мне. Она интересовалась занятиями, едой, соседями по классу и обязательно напоминала беречь здоровье. В последнем письме сестра добавила отдельную строку:

"Надеюсь, ты уже нашёл друзей и перестал ходить с таким видом, будто обязан справляться со всем один".

Ниже мать приписала, что Элиза сама ходит с таким видом всякий раз, когда отец отказывается брать её на дальний объезд, а отец коротко пожелал успехов и попросил сообщить, если мне понадобятся деньги, новая одежда или помощь с оружием.

Строчки были простыми, но за каждой стояли люди, которые помнили обо мне каждый день. Возвращённые воспоминания сохранили другую семью из прошлой жизни: родители работали, уставали, оплачивали учёбу и старались обеспечить меня всем необходимым. Жестокости в том доме не было, но и тепла тоже не хватало. Мы разговаривали на кухне о счетах, расписании и покупках, расходились по комнатам, закрывали двери и жили рядом, редко заходя дальше бытовых вопросов. Я знал, что они по-своему любили меня, однако это чувство существовало где-то глубоко под привычкой не мешать друг другу. После смерти осталось сожаление, несколько хороших воспоминаний и понимание, что настоящей близости мы так и не построили.