— Все в порядке? Хочешь, я приеду и помогу?

Я не успеваю сдержаться и фыркаю.

— Все хорошо, ехать не нужно. Если собираешься познакомиться с Эмми, я хочу, чтобы Киран присутствовал и не был против.

— Разумеется, разумеется! — тараторит она под отчетливый стук клавиш на заднем плане. — Киран сказал, я могу приехать в следующий его выходной.

Я опускаю взгляд на телефон, недоуменно хмурясь, а затем снова подношу к уху.

— Погоди, что?

— Мы переписываемся, — поясняет она. — Он такая душка! И вопросы задает просто умилительные.

— Не думала, что Киран воспользуется моим предложением.

— Он написал прошлым вечером, — стрекотание клавиатуры не прекращается, пальцы так и летают по клавишам.

Я уже было открываю рот, чтобы спросить, почему мама утаила переписку с моим боссом, но вовремя вспоминаю, что сегодня суббота, и сбиваюсь с мысли.

— Почему ты работаешь в выходные?

Мама устроилась ассистентом, когда я только заболела. С того самого дня любое решение подчинялось одной цели – подстроиться под мое лечение, и вряд ли когда-нибудь смогу сполна отблагодарить ее за такую жертву.

В трубке раздается тяжелый вздох.

— Вообще-то не должна, но Тедди звонил раза четыре, уверял, что дело срочное... Ну, ты же меня знаешь.

— Да уж, стремление всем угодить – судя по всему, семейная черта Карсонов.

— Как бы не так, — вздыхает она, и тон мгновенно меняется. — Но у тебя-то самой точно все хорошо? Плохо себя не чувствуешь?

Последние слова затихают, обнажая ее неподдельное беспокойство.

Не я одна до ужаса боюсь нового обострения.

Включив громкую связь, я кладу телефон на диван и принимаюсь расставлять мебель в гостиной. Киран просил дождаться его возвращения, но я не собираюсь сидеть сложа руки. У него и без того забот невпроворот. К тому же в подобные минуты Эмми, кажется, вполне устраивает возможность поиграть в одиночестве. Киран переживает за нее, и вполне оправданно, но я поражаюсь тому, как быстро малышка освоилась. Она словно выдохнула с облегчением, – тело наконец-то получило долгожданную возможность расслабиться.

— Просто немного нервничаю, — тихо признаюсь я, стараясь, чтобы Эмми не подслушала.

— Ох, милая, с чего бы вдруг?

Сдвинув модули дивана к камину, я выпрямляюсь, до сих пор не веря, что способна на такое без внезапного приступа головокружения. Отключив громкую связь, я плюхаюсь на заново собранный диван.

— Пожалуй, «нервничаю» – не совсем то слово. Может... робею? Просто впервые знакомлюсь с кем-то без вечного клейма «больной девочки». Уверена, Белла рассказала Синди про Берлин, но до чего же странно здесь находиться, наводить порядок и не быть вынужденной...

— Проходить через очередные мучения?

— Вот именно, — соглашаюсь я, лениво теребя выбившиеся нитки на свитере. — Дико ощущать себя... нормальной. То есть, разве так вообще бывает? Или опять окажусь прикованной к постели, а ты будешь помогать краситься, потому что кости станут слишком сильно ныть? Или снова придется неделю приходить в себя после обычной попытки выйти в свет и пообщаться по-человечески? — поток слов изливается сам собой, прежде чем успеваю прикусить нижнюю губу. — Ладно, признаю, доля тревоги во мне есть.

— Тревожишься от того, что тебе наконец-то хорошо? — мягко и осторожно уточняет мама.

— Да, — признаюсь я.

Я не свожу глаз с Эмми, наблюдая, как та возится с куколкой и пластмассовой собакой. Должно быть, воображает себя и Бэмби. Стоит им оказаться в одной комнате, как становятся не разлей вода.

— Милая, кажется, тебе стоит проявить к себе немного снисхождения и просто принять собственные чувства. Ты столько упустила в жизни, что теперь разум, конечно же, бунтует, стоит заняться делами, которые прежде подтачивали здоровье. Потребуется время, чтобы перестроиться, но подобное вполне естественно.

Мамины слова ложатся на сердце исцеляющим бальзамом.

— Твоя правда, — я поднимаюсь, зажимаю телефон плечом и подхожу к журнальному столику, который каким-то немыслимым образом очутился у самой входной двери. — Наверное, я еще нескоро привыкну. Мама, да я в эту самую минуту тащу, черт подери, журнальный столик! Настоящий столик! А он вообще-то тяжеленный!

В трубке раздается короткий смешок.

— Я счастлива за тебя, Лайла. Каждый божий день молила о чуде, и посмотри на себя: мало того что таскаешь мебель, — она тихонько усмехается, — так еще и полноценно работаешь! Мы и в мыслях никогда не допускали, что ты окажешься на такое способна, — голос смягчается, и я почти воочию вижу ее улыбку. — Дай себе привыкнуть к обновленной версии себя. Девушка, которой ты стала, кардинально отличается от той, что улетала в Берлин полтора года назад.

Проходя мимо закрепленного на стене зеркала, я резко останавливаюсь.

— Твоя правда, — бормочу я, подмечая каждую перемену: здоровое сияние кожи, бьющий ключомживой блеск в глазах. — Я действительно стала другой.

Кардинально, до неузнаваемости отличающейся от той девчонки, которая когда-то наносила четыре слоя консилера, лишь бы скрыть мешки под глазами. От той, что куталась в несколько свитеров, едва холод вызывал обострение артрита. От девчонки, вечно отменявшей любые встречи и каждую ночь засыпавшей в слезах.

Сильная девушка, смотрящая из зеркала, ничуть не напоминает прежнюю меня.

Как бы хотелось вернуться в прошлое и крепко себя обнять.

— Белла говорит, Синди очень милая, — делюсь я.

— Здорово! Глядишь, подругой обзаведешься.

— Да, она уверена, что мы поладим.

Мама улавливает мою глубоко укоренившуюся нерешительность и страх еще раньше, чем сама успеваю его осознать.

— Просто будь собой, милая. Твоей искренности будет достаточно.

Выдохнув, я широко улыбаюсь Эмми, поймав обращенный на меня взгляд. Кажется, она, точь-в-точь как отец, способна прочесть любую эмоцию на моем лице, поэтому торопливо произношу в трубку:

— Спасибо, мам. Вечером вернусь домой и все-все расскажу.

— Договорились, удачи. Не лягу спать, пока ты не придешь.

— Да вовсе не обязательно, — спешу вставить я.

— Глупости, мне не терпится все разузнать. Пока ты росла, редко доводилось дожидаться по ночам, так что не лишай меня радости.

К горлу подступает ком.

Тяжелый недуг обкрадывал не только меня: подобно алчному вору, он безжалостно грабил каждого, кто находился рядом.

— Хорошо. Люблю тебя.

— А я тебя еще сильнее.

Мама вешает трубку, оставив после себя тепло на сердце и покой в мыслях. На этот раз улыбка, обращенная к Эмми – прижимающей к груди маленькую фигурку собачки, – выходит по-настоящему искренней.

— Хочешь подготовить дом к приходу Бэмби?

Малышка широко распахивает глаза, вскакивает на ноги и принимается кивать с таким рвением, что едва удерживает равновесие.

Посмеиваясь над ее энтузиазмом, я веду девочку вверх по лестнице в детскую.

— Первым делом нужно переодеться. Что желает надеть королева Эмми?

От ее тихого смешка в ответ на придуманное прозвище сердце тает. Я мгновенно осознаю: Киран далеко не единственный, кто готов на все ради этих звуков.



Спустя два часа под чутким руководством Эмми – а под руководством я подразумеваю хаотичные жесты пальчиком и восторженные хлопки в ладоши – мы наконец-то переставили мебель в гостиной. Теперь она напоминает уютное семейное гнездышко, а не забитую хламом барахолку.

И вот теперь мы стоим на кухне – Эмми устроилась рядышком на специальной подставке, купленной Кираном, чтобы дочка могла безопасно помогать в готовке, – обе с ног до головы перемазанные в шоколаде, ведь тесто для брауни разлетелось скорее по нам, нежели попало в форму для выпечки. На платье Эмми уже практически невозможно разглядеть розовый цветочный узор, однако царящий разгром определенно стоит ее сияющей улыбки и ямочек на щеках, обнажившихся во всей красе и до невероятного похожих на отцовские.

— В следующий раз надо будет приготовить лакомства для собак, — наставляю я малышку, пока та слизывает с ложки шоколадную глазурь. — Собакам шоколад вреден. Им его нельзя, не то сильно разболеются.