Бедро, закинутое на плечо, и вторая нога, прижатая к голове, начинают крупно дрожать; интимные мышцы вокруг пальца пульсируют, судорожно сжимаясь, и я понимаю: Лайла на пределе.

Ходит по острию ножа.

Я буду грезить об этом миге до самого последнего вздоха.

Слегка отстранившись, я с улыбкой смотрю на Лайлу снизу вверх.

— Вцепись мне в волосы, малышка, и покажи, как сильно тебе нужны ласки.

Ее глаза едва не закатываются, но Лайка, как послушная девочка, запускает обе ладони в мои волосы. С губ срывается глухой стон, когда я снова припадаю к ней ртом и начинаю вытворять нечто невообразимое.

Чем сильнее она тянет, тем громче я стону и тем быстрее двигаю языком.

— Вот так, солнышко. Кончай мне на язык.

Эти слова окончательно ее добивают. Стоит мне снова припасть к киске губами, как Лайла именно это и делает – кончает мне на язык. Ноги дрожат настолько сильно, что приходится вытащить пальцы и крепко удерживать ее, пока Лайла оседает, всем весом наваливаясь на меня, но не останавливая от жадного слизывания последних капель влаги.

Я не свожу с нее глаз, продолжая бережно посасывать плоть, и стараюсь навечно запечатлеть в памяти каждую деталь этой минуты.

Лайла Карсон только что окончательно меня погубила.

Свела с ума.

И отнынеединственное мое желание – она.

Мое солнышко.

Глава 27Киран

Элли:Пожалуйста, пришли фотографии внучки

Элли:Не заставляй выпрашивать их у бедной Лайлы

Киран:Прикрепленное фото

Киран:Мой тупой мозг решил, что накормить ее спагетти будет отличной идеей

Киран:Больше никогда

Киран:На стене до сих пор остались красные пятна там, куда она швыряла еду

Элли:ОУУУУУУУ

Элли:Все, я пакую чемоданы и возвращаюсь

Киран:Вы же только вчера уехали

Элли:Вот именно

Элли:Целый день вдали от внучки – это слишком долго

Спустя неделю я сижу в раздевалке, понурив голову от стыда. Воздух настолько густой и тяжелый, что буквально им давимся.

Мы проиграли.

Даже не так. Не просто проиграли, насуничтожили .

Понятия не имею, что пошло не так, но сегодня все валилось из рук. Черт, даже мы с Грейсоном были не в духе. Финты, которые обычно выполняли с закрытыми глазами, давались так, словно мы катались по гравию: неуклюже, мучительно и просто отвратительно.

«Дьявольских близнецов», как нас все прозвали, словно и не было на льду.

Накопившееся разочарование Ирвинга выплескивается в мощный пинок: звук конька, врезавшегося в металлическую дверцу шкафчика, разносится по абсолютно тихой раздевалке.

Дверь справа распахивается, и входит тренер. По побагровевшей шее, вздувшимся венам и суженным глазам сразу понятно: он полностью оправдывает прозвище, которое я дал ему еще в первый сезон – Бык.

Черт, даже Оливия Фостер, помощница тренера, выглядит так, будто проглотила лимон, плетясь следом. Они встают бок о бок и смотрят на нас так, словно не просто облажались с игрой, а принесли в жертву их первенцев.

Тренер шумно выдыхает, потирая рукой легкую щетину.

— Ну что ж, все прекрасно понимаем, что это не игра, а кусок дерьма.

Ирвинг, сидящий на скамейке напротив, фыркает.

— Дерьмо – еще мягко сказано.

— Это было омерзительно.

— Не то слово, — бормочет себе под нос Фостер.

— Я понятия не имею, в чем проблема, но какая бы дурная порча ни залезла к вам в задницы, вырвите ее оттуда с корнем! — гремит тренер. — Я жду, что на следующей неделе вы выйдете на лед не как кучка любителей, а как игроки НХЛ, которым платят миллионы за то, чтобы гоняли гребаную шайбу! — он делает глубокий вдох, пытаясь обуздать эмоции. — Я спишу это на временное помутнение рассудка. Но если в следующем матче снова будете играть как сборище неряшливых двухлеток, я подвешу вас за яйца и заставлю бегать челноком, пока не начнете харкать кровью. Ясно?

— Да, тренер, — хором бормочем мы.

Он коротко кивает, резко разворачивается и выходит, качая головой. Оливия бросает на нас последний уничтожающий взгляд и шагает следом.

Ирвинг со стоном хватается за голову.

— Какого хрена произошло?

— Да черт его знает. Давненько я так не играл, — признается Грейсон, кривясь – несомненно, вспоминая времена, когда не просыхал.

Митчелл встает и обводит нас прищуренным взглядом.

— Кто запорол предматчевый ритуал? Никто меня не переубедит – нас точно кто-то сглазил.

Парни поднимают руки в жесте капитуляции, дружно мотая головами.

Митчелл резко поворачивается к Ирвингу.

— Ты опять разозлил какую-то фанатку?

Тот возмущенно сверкает глазами.

— Какое это имеет отношение к тому, как мы играли?

— Она могла наложить порчу, — логично замечает Джонсон.

Я фыркаю.

— Парни, давайте не будем впадать в маразм.

Грейсон поднимается.

— Киран прав, давайте просто признаем, что день не задался, и проехали. Сосредоточимся на тренировках и сделаем все, чтобы это не повторилось. А теперь идите зализывать раны по домам. И чтобы никаких дебошей в прессе, иначе у тренера на лбу лопнет еще одна вена.

Бормотание «Да, капитан» прокатывается по раздевалке, и все, кряхтя и ругаясь, бредут в душ и начинают собираться по домам.

Грейсон с хлопком закрывает шкафчик.

— Хорошо хоть девчонки не приехали.

— Господи, вот это была бы потеря времени. 0:5? Я просто в ужасе, — меня передергивает. — Чувствую себя грязным.

— Как думаешь, порча существует?

— Ты в детстве вообще ничего мистического или страшного не смотрел?

— Нет, у меня всегда был включен только спортивный канал, — он выразительно смотрит на меня. — А у тебя интересные телевизионные вкусы, Эшфорд.

Я пытаюсь отшутиться, толкая его плечом, и беру полотенце, направляясь в душ.

— А у тебя телевизионная палитра скучная до зубного скрежета. Нужно развивать вкус.

Грейсон смеется вместе со мной, и тяжесть в груди немного отпускает.

Он прав: в детстве я не смотрел передачи, которые обычно смотрят нормальные пацаны моего возраста. И только потому, что девочек в приюте было больше, а пульт от телевизора всегда отдавался на растерзание большинству.

«Ханны Монтаны» было так много, что я до сих пор помню все ее песни наизусть.

Зайдя в душевую, я морщусь: по ушам бьет фальшивое, но невероятно громкое пение Ирвинга. Мы с парнями дружно стонем.

— Чувак! — рявкает Джонсон из дальней кабинки. — Мы только что продули, не усугубляй страдания своими воплями!

— Я воспринимаю это как личное оскорбление! Тейлор Свифт делает любую ситуацию лучше!

— Гребаный Ирвинг, — бормочет О’Коннор, заходя в соседнюю кабинку.

Сколько бы на него ни орали, Ирвинг никогда не затыкается. Поэтому, садясь в машину, я с наслаждением выдыхаю: наступает долгожданная тишина.



Усталость, навалившаяся на плечи – не просто последствия игры и позорного поражения. Это...всевместе .

Мысли в голове крутятся безостановочно, и, сколько бы ни пытался сойти с карусели, меня лишь затягивает в еще более глубокую воронку бесконечных размышлений.

Дерьмо прошедшей недели продолжает атаковать одно за другим, наслаиваясь и превращаясь в гигантскую свалку.

Эмми не произнесла ни слова с того самого барбекю полторы недели назад. Ни единого звука. А я, поверьте, перепробовалвсе .

Тот кайф, который словил рядом с Лайлой вечером в баре, сменился таким жестким откатом, какого я в жизни не испытывал. Из абсолютной эйфории швырнуло на самое дно: жизнь впечатала в асфальт так, что я даже не пытаюсь подняться.

Как бы ни радовался успехам Эмми в выходные, сейчас кажется, что мы снова отброшены на старт. Я читаю ей сказки каждый вечер перед сном. Задаю вопросы вместо того, чтобы просто говорить, что делать. Она ходит к логопеду трижды в неделю – и все равно бестолку.

Каждый день, прожитый без голоса малышки – это очередная трещина в моем сердце.