Что Киран заслуживает гораздо большего, нежели мимолетные вспышки жизненных сил.

Он достоин целого мира.

И именно поэтому, когда Киран поднимается на ноги с таким видом, словно я влепила ему пощечину, перед глазами встает лишь одно: созерцание того, как я день за днем угасаю, ранит его куда сильнее.

Я не могу позволить себе быть эгоисткой.

И поэтому отпускаю Кирана Эшфорда.

Стоит ему переступить порог, как леденящий холод проникает в самые кости, кровь застывает в жилах, а душа... душа безошибочно понимает, что только что лишилась второй половины.

Спустя считаные мгновения приходит горькое осознание: я только что совершила самую чудовищную ошибку в своей жизни.



Лайла: Ты по-прежнему хочешь, чтобы я работала няней?

Киран: Разумеется

Киран: Эмми меня придушит, если ты не вернешься

Киран: Да и я никогда себе не прощу, если тебя потеряю

Киран: Так что, пожалуйста, останься

Лайла: Хорошо

Лайла: Я останусь

Глава 39Киран

Три недели спустя

Брат от другой матери: Не хочешь рассказать, отчего ты так расклеился?

Брат от другой матери: То же самое чувствовал, когда я тебя игнорировал?

Киран: Да

Брат от другой матери: Паршиво

Киран: Знаю

Брат от другой матери: Хочешь выговориться?

Киран: Не думаю, что смогу выдавить из себя хоть слово

Случалось ли вам что-то сделать и тут же горько об этом пожалеть? Мне вот да. Последние три недели я изо дня в день казню себя за слова, сказанные Лайле.

Жалею в те дни, когда, возвращаясь домой, застаю ее поющей на кухне вместе с Эмми: они тщетно пытаются не сжечь ужин. Жалею в те мгновения, когда Лайла оказывается рядом, а пальцы до зуда тянутся навстречу. Жалею по ночам, лежа без сна и едва сдерживаясь, чтобы не набрать ее номер и не начать умолять вернуться. Но пуще всего раскаяние гложет, когда натыкаюсь на них с Эмми, свернувшихся клубочком в библиотеке.

Ведь ее место – здесь.

Поначалу я просто ждал. В каждое заряженное искрами мгновение наших подколов, пикировок и флирта я, затаив дыхание, надеялся, что натянутая струна наконец лопнет. Надеялся, что Лайла бросится на шею и признается, что я ей нужен, что дорог... Но чуда так и не произошло.

Похоже, я все-таки недостоин.

С той самой ночи совсем потерял сон, а если и удается забыться, меня преследуют кошмары, где раз за разом прокручивается та сцена в библиотеке: умоляющая Лайла и я, редкостный придурок, который идет на попятную и отвечает отказом.

Всему винойгребаный поцелуй.

Я ведь сознательно избегал целовать ее, прекрасно понимая: подобное станет погибелью. Но боже, до чего же было сладостно! «Хорошо» и близко не стоит – сущий рай на земле.

Воплощение всего, о чем я когда-либо мечтал.

Словно наконец вернулсядомой .

Прежде у меня никогда не было настоящего дома – любящего, надежного, безопасного.

И от одной мысли, что наконец обрел дом лишь для того, чтобы тут же его лишиться... подобную утрату мне не пережить. Не пережитьее потерю.

Взгляд Грейсона прожигает дыру в моем виске.

Понимаю, он места себе не находит от беспокойства, да и не Грейсон один: переживают абсолютно все. За столом кто-то тактично прочищает горло, но мне совершенно плевать.

Отчего-то, чем больше я выпиваю, тем сильнее прикипаю взглядом к экрану телефона.

Странно ли, что больше всего не хватает сообщений от Лайлы со свежими главами, которые та скидывала на прочтение? И нет, дело вовсе не в эротических сценах. Она и понятия не имеет, но я каждый раз проглатывал книгу целиком. Черт подери, прочитал ее любимый роман от корки до корки и оставил заметки на полях! Я вижу, как она сверлит взглядом проклятый переплет – почти так же часто, как не свожу глаз с нее самой.

Благодаря этим книгам я узнавал, что Лайле по душе. Стоило заговорить об этом, как она светилась изнутри: щеки вспыхивали румянцем, улыбка расплывалась во весь рот. Настоящим наркотиком стало ее изумление – то, как оно мимолетно отражалось на лице всякий раз, когда я невзначай упоминал какую-нибудь деталь из прочитанного.

Как же не хватает ощущения близости между нами.

Скомканная бумажная салфетка прилетает прямо в лоб. Мой испепеляющий взгляд заставляет Ирвинга мгновенно стереть улыбку с лица.

— Какого хрена ты творишь? — рычу я.

— Да ты завис совсем.

Джонсон качает головой.

— Отстань от человека, Ирвинг, дай ему спокойно покиснуть в депрессии.

Тот выглядит искренне обиженным.

— С какой стати мы должны давать ему киснуть? Не хочу, чтобы Киран грустил.

Зажав пальцами переносицу, я тяжело вздыхаю.

— Все со мной нормально, Ирвинг.

— Вранье, — бормочет О’Коннор, прильнув к горлышку бутылки и не сводя глаз с экрана телевизора над нашими головами.

Мы отыскали бар, чтобы обмыть сегодняшнюю победу, но веселье почему-то выходит вялым, без привычного разгула. Не знаю, Сиэтл ли тому виной или я действительно порчу всем настроение, но бурной радости у парней не наблюдается – от силы половина команды выглядит оживленной.

Лучшее тому доказательство – то, что Ирвинг сидит прямо напротив, а не зажимает какую-нибудь хоккейную фанатку в кабинке туалета.

— Выговориться не хочешь? — предлагает Эллингтон.

Я устало откидываюсь на спинку стула.

— Слушайте, парни, я ценю вашу заботу и сам понимаю: сегодня далеко не такой обаятельный и остроумный, как обычно, — реплика вызывает дружный смешок. — Но со мной все в порядке. Надо просто хорошенько выспаться.

Грейсон скептически выгибает бровь.

— Просто выспаться?

— Да, капитан, именно: устроить организму полноценный отдых.

— И так три недели кряду? — сухо вставляет Валенти.

Хмурясь, я красноречиво приподнимаю бровь. Уж кому-кому, а ему точно не стоит лезть мне в душу. Если так жаждет вытянуть жалобы на дела амурные, я без малейших колебаний заставлю его выложить собственные карты на стол.

Валенти качает головой, сдерживая усмешку.

То-то же, умник хренов.

Вот теперь моя улыбка становится по-настоящему самодовольной.

О’Коннор опускает пивную бутылку на стол.

— Ладно, я пошел звонить Синди. Соскучился по своей девчонке.

Грейсон шлепает на стол пачку купюр, закрывая счет.

— Я тоже пас, пацаны. Обещал Белле набрать по видеосвязи.

У Ирвинга от изумления отвисает челюсть.

— Ну вы и подкаблучники.

— А то, — гордо, будто вешает на грудь медаль, отзывается Грейсон.

О’Коннор перевешивается через спинку дивана.

— Не переживай, и тебя кто-нибудь полюбит, — он вовремя отстраняется с ехидной ухмылкой, не дав Ирвингу отвесить себе затрещину.

— Да меня толпы любят! — кричит Ирвинг ему вдогонку с неподдельным возмущением в голосе.

Грейсон со смешком останавливается возле меня.

— Ты как, в норме? — тихо спрашивает он.

Все, на что меня хватает, – уныло поднять большой палец вверх.

— Порядок, честное слово.

Он ободряюще хлопает меня по плечу, крепко сжав пальцы.

— Набери, если что-то понадобится.

— Чтобы прервать воркование по видеосвязи? — многозначительно тяну я, передергиваясь от воспоминаний. — С меня довольно и той душевной травмы, которую схлопотал, в прошлый раз завалившись к тебе без предупреждения. Рисковать еще раз не намерен.

Грейсон густо краснеет до самой шеи и торопливо, без оглядки устремляется к выходу, на ходу невнятно бормоча что-то себе под нос.

Меня трясет от смеха, пока провожаем глазами двухметрового капитана, поспешно уносящего ноги из бара.

— Что, черт возьми, ты ему наплел? — подавшись вперед, интересуется Эллингтон.

— Поверь, тебе лучше не знать.

— Куда, черт побери, делись все фанатки? — шумно выдохнув, Эллингтон обводит взглядом зал.

— Какого хрена? — у Ирвинга при этих словах округляются глаза.

— Зелень успела раньше ваших опытных задниц, — ухмыляется Джонсон, точно кот, добравшийся до сметаны.