Сорвать пластырь.

Сорвать пластырь.

Сорвать пластырь.



Грейсон не сводит с меня глаз.

Наверное, потому, что никак не могу отлепить язык от неба хотя бы на пару секунд, чтобы выдать связное предложение. Никогда еще мне не было так страшно кого-то разочаровать.

В последний раз я чувствовал себя настолько паршиво, когда случайно уронил одну из любимых картин Элли. Грейсон пытался убедить, что ничего страшного, но я настолько разнервничался, что в итоге просто наблевал ей на туфли.

А от перспективы рассказать команде о дочери желудок скручивается в морской узел.

Вдобавок еще и Ирвинг не затыкается, что вообще не помогает делу.

— Клянусь богом, она сказала, что из Швейцарии. Швейцарка! Вы хоть представляете, какие швейцарки горячие?

— Да, потому что тарахтишь о ней все, на хрен, утро, но я уверен, что тебя это не остановит, — ворчит Джонсон с другого конца раздевалки.

Ирвинг упирает руки в бока.

— Ты просто старый ворчливый хрыч.

— А ты – мелкая назойливая муха, которая всех достала.

— Никого я не достал, — Ирвинг оглядывает раздевалку в ожидании поддержки, но ответом служит тишина, и он как-то сдувается. — Какого черта, парни? Я же не приставучий!

Митчелл заходит в раздевалку и бросает спортивную сумку на пол. Бросив один взгляд на Ирвинга, он тяжело вздыхает.

— Господи Иисусе, Джонсон, не заставляй бедного пацана рыдать.

Глаза Ирвинга лезут на лоб.

— Он довел меня до слез всего один раз!

Джонсон выглядит так, будто проглотил лимон.

— Твою ж мать, Ирвинг, просто заткнись уже со своей швейцаркой, и будем квиты.

Брови Митчелла ползут вверх.

— Ты трахнул швейцарку?

— О-о-о, вы ни за что не поверите, что я сейчас расскажу.

Вся раздевалка издает дружный стон.

Обычно я не против историй Ирвинга – они легендарные и чертовски смешные, – но он рассказывал байку каждый раз, когда кто-нибудь из игроков переступал порог раздевалки. Я слышал ее уже одиннадцать раз.

Джонсон глухо рычит, подлетает к Ирвингу и нависает над ним, вторгаясь в личное пространство.

— Если расскажешь эту проклятую историю еще хотя бы раз, я куплю швейцарский сыр и запихаю его тебе в глотку так глубоко, что до конца жизни не сможешь разговаривать. Усек?

Ирвинг одаривает его легкой улыбкой и треплет по голове, как собаку.

— Похоже, кое-кто встал не с той ноги.

— Никто не хочет слушать про твою швейцарку!

— Я хочу, — заявляет Митчелл, отмахиваясь, тем самым подписывая всем смертный приговор.

— Так, кто портит Джонсону впечатление от швейцарок? — спрашивает Эллингтон, выруливая из-за угла.

Джонсон возмущенно тычет пальцем в Ирвинга.

— Вот ублюдок! Он отбивает у меня все желание встречаться со швейцарками!

Эллингтон цокает языком.

— Ирвинг, за такое надо сажать.

— Я не виноват, что у старика нет чувства юмора.

— Есть у меня чувство юмора, — бурчит Джонсон.

— Ага, мудацкий юмор высшего сорта, — парирует Ирвинг.

Чья-то нога полетает мне по голени. Нахмурившись, я поднимаю голову и смотрю на Грейсона.

— Что?

— В смысле «что »? — яростно шипит он.

— Меня притащили сюда пораньше, чтобы смотрел на семейные разборки Джонсона и Ирвинга? — тянет Маттео Валенти, вальяжно заходя в помещение.

По-прежнему глядя в глаза Грейсону, я прекрасно вижу, как тот выразительно приподнимает брови.

Пока не струсил окончательно, я резко вскакиваю на ноги. От неожиданного движения все головы поворачиваются ко мне. Грудь каменеет, легкие забывают, как выдыхать, не говоря уже о том, чтобы сделать вдох.

Тяжелая рука Грейсона опускается мне на плечо – достаточно сильно, чтобы выбить из ступора и заставить легкие снова заработать.

— Твою мать, почему Киран выглядит так, будто через две секунды наложит в штаны? — спрашивает Льюис.

Джонсон настороженно прищуривается.

— Ты же не умираешь?

Грейсон хлопает себя по лбу.

— У вас вообще нет никакого понятия о декоруме3 .

— А зачем тащить декор в раздевалку? — невинно хлопает глазами Ирвинг.

Парни снова стонут.

— Декорации, тупой ты кусок дерьма, — рявкает Джонсон.

— Я не тупой, старая карга!

Грейсон делает долгий, глубокий вдох, крепко зажмурившись. Он замолкает, будто мысленно считая до десяти.

— Ирвинг, — спокойно произносит он. — Декорум означает подобающее поведение, социальный этикет, манеры...

— То, чего у тебя нет.

— Заткнись, Джонсон.

Тот поднимает руки, мгновенно сдавая позиции. Кажется, Грейсон – единственный, кого он вообще слушает.

— Мой косяк, капитан, — тихо отзывается Ирвинг, щеки слегка розовеют.

— Все нормально, просто дайте Кирану минуту сказать то, что он хочет. Мы ведь для этого собрались пораньше, помните?

Ирвинг жестом показывает, как застегивает рот на молнию и выбрасывает ключ, а Джонсон молитвенно складывает руки, благодаря небеса.

Если бы не казалось, что меня вот-вот вырвет фонтаном прямо на придурков, я бы уже валялся по полу от смеха.

— Все в порядке? — спрашивает Маттео.

— Давай, выкладывай. Ты Ирвинга пугаешь, — заявляет Эллингтон, указывая на парня, который и впрямь выглядит бледным с зеленоватым отливом.

Ох, ради всего святого.

— У меня есть дочь.

Слова вылетают как пушечный выстрел, разрезая тишину комнаты.

Все замолкают, и я явно не единственный, кто в этот момент затаил дыхание.

А потом раздевалка взрывается. Команда засыпает вопросами с такой скоростью, что меня мгновенно затягивает в эпицентр этого хаоса.

— Откуда ребенок?

— Уверен, что она твоя?

— Что случилось с презервативами?

— Сколько ей лет?

— Кто мать?

— Она из хоккейных заек?

— Как ее зовут?

— Ты оставишь ее себе?

— Кто задал этот последний вопрос?! — от полного ярости рыка в раздевалке мгновенно воцаряется тишина.

Грейсон качает головой.

— Парни, я настоятельно рекомендую относиться к теме деликатно и с чертовой осторожностью. Не будьте бесчувственными мудаками. Дайте человеку высказаться и перестаньте забрасывать вопросами.

— Извини, капитан, — хором бормочут все.

Я пытаюсь пропустить комментарий мимо ушей, но не могу.

— Конечно, я ее оставлю. Это моя семья, и я охренел бы, если отвернуть кто-нибудь из вас от семьи. «Ледяные Ястребы» так не поступают, — я провожу пятерней по волосам, шумно выдыхаю и объясняю... все.

Как узнал об Эмми, что известно о ее матери, о том, как она росла, о молчании и о том, что теперь понадобятся помощь, поддержка и любовь всех, кто меня окружает.

И когда заканчиваю, то вижу: до них дошло. Они понимают, насколько сильно я привязался к Эмми и что она моя во всех смыслах этого слова.

Она моя дочь.

На удивление, первым встает Ирвинг.

— Мы с тобой, Эшфорд.

Джонсон тоже кивает.

— До самого конца.

— Всегда будем рядом, — добавляет Валенти.

Эллингтон поднимается, подходит ко мне и заключает в медвежьи объятия.

— Поздравляю, Эшфорд.

Митчелл вскакивает, утягивая за собой Льюиса, и радостно вопит.

— Эшфорд стал папочкой!

— Давай, порви всех, папочка Эшфорд!

— Я хочу с ней познакомиться.

— Когда у нее день рождения? Еще не рано покупать подарок?

— Она придет на матч?

Сквозь шквал вопросов я замечаю стоящего позади ребят Грейсона; его губы растянуты в широкой, яркой улыбке. Он беззвучно произносит:Я же говорил.

Так и есть. Говорил.

Глава 10Лайла

Лайла:Ты занята?

Входящий звонок: Мама Медведица

Пусть мне и двадцать пять, я не стыжусь признаться: стоит маминому имени высветиться на экране телефона, как вздыхаю с облегчением. Эмми увлечена кукольным домиком, купленным Кираном, так что я провожу пальцем по стеклу и отвечаю на звонок. Мама не дает и слова сказать – ее встревоженный голос лавиной обрушивается из динамика.