— Вовсе нет! — огрызаюсь я.

Недовольно фыркнув, я натягиваю джинсы, блаженно вздыхая от ощущения теплой ткани. Облачившись в собственный свитер, складываю вещи Кирана, упорно игнорируя его болтовню за дверью, после чего резко распахиваю ее – так, что огненно-рыжие волосы взлетают волной.

Готовая сорваться с языка колкость замирает, стоит увидеть привалившегося к дверному косяку Кирана: он смотрит на меня сверху вниз с извечной ухмылкой.

Не успеваю я сделать и шага, чтобы протиснуться мимо, как он упирается рукой в верхнюю часть косяка и наклоняется.

— Назови хоть один пункт из списка, и я отстану, — шепчет он.

Я приподнимаю бровь.

— Думаешь, что я тебе поверю?

Он цокает.

— Ладно, давай так: ты открываешь один пункт, а я взамен доверяю секрет.

Секрет самого Кирана Эшфорда?

Честное слово, я бы душу продала, лишь бы узнать, что творится в голове у этого парня.

— Колеблешься, — подмигивает он. — Обещаю, секрет будет пикантным.

— Как так получается? — шепчу я.

— Получается что? Быть до невозможности обаятельным круглые сутки? Ну, тут нужен особый навык...

— Я не об этом, — перебиваю я. — Как тебе удается всегда угадывать, о чем думают другие?

На мгновение он умолкает, а затем склоняется чуть ниже, приближая лицо к моему так близко, что ощущаю на коже теплое дыхание.

— Если хочешь узнать ответ, — вкрадчиво протягивает он, — придется выдать что-нибудь из своего списка.

Тихонько вздохнув, я решаю выбрать наименьшее из зол. Можно, конечно, схитрить и выдумать что-то на ходу, но поступать так нечестно: судя по всему, Киран настроен серьезно и действительно готов ответить на вопрос.

Посмотрев себе под ноги, я лихорадочно перебираю в памяти список, пытаясь воскресить в уме все, что туда записала. Продолжи я и дальше смотреть ему прямо в глаза – точно сморозила бы какую-нибудь глупость.

Боже, как же ненавижу способность Кирана так на меня влиять!

Рядом с ним мысли путаются до невозможности, особенно когда в глазах вспыхивают чертовские искорки...уф, невыносимо.

— Выкладывай, солнышко, — шепчет он, и дурацкое прозвище намертво западает в душу.

Гордо вскинув подбородок, я победно ухмыляюсь, крайне довольная тем, что вовремя вспомнила самый невинный пункт.

— Поцеловаться под дождем.

Весь азарт Кирана угасает в одно мгновение, точно залитый водой костер.

— Да уж, до моих пошлых ожиданий этому явно далеко.

Я невинно пожимаю плечами.

— Ты ведь не уточнял, что я обязана выдать именно пошлый пункт.

В его глазах вспыхивает веселый огонек.

— Значит, пошлые пункты все-таки есть.

Фыркнув, я отталкиваю Кирана, и сердце испуганно замирает, стоит ладони коснуться его теплой груди.

Готова поклясться, он обиженно надувает губы.

— Надо было точнее формулировать условия сделки, Эшфорд. Выкладывай давай, что за секрет? Как ты угадываешь, о чем думают другие?

Не знай я, в чем дело, показалось бы, будто тема разом выкачала из комнаты весь воздух. В плечах Кирана проступает явное напряжение, однако он тут же волевым усилием заставляет себя расслабиться.

— Все дело в приемной семье, где я вырос, — на челюсти резко перекатывается желвак. — Тот приют, откуда забрал Эмми... там знаки были меньшим из зол по сравнению с некоторыми домами, куда меня бросало раньше. Но зло в любом случае остается злом.

Внутри все обрывается.

Я жду, что он отведет взгляд, но вместо этого Киран упрямо вскидывает подбородок: он впивается в меня глазами, по-прежнему удерживая контакт, обнажая застарелые душевные шрамы.

— Знаки? — как-то само собой срывается с губ.

Он пожимает плечами.

— Едва заметно дрогнувшие губы, напряжение в уголках глаз, изменившаяся интонация, зажатые плечи... Обычные знаки, сама понимаешь.

— Знаки чего? — шепчу я, с замиранием сердца страшась ответа, который и без того предчувствую.

Киран цепляется за наш зрительный контакт как за спасательный круг.

— Того, что прилетит кулак... или ремень, — он делает глубокий вдох, но воздух тут же с шумом вырывается из груди. — Потушенная об руку сигарета, пинок под ребра, пощечина, лишение еды на день-другой, ночь на улице на правах собаки...

Глаза нестерпимо жжет от слез.

Подбородок начинает мелко дрожать.

А сердце...

Сердце осколками осыпается прямо к нашим ногам.

Я изо всех сил прикусываю губу, пытаясь сдержать слезы, стараюсь быть сильной рядом с ним – ведь Киран стоит с высоко поднятой головой, заново переживая самые жуткие зверства, какие только можно совершить над ребенком, – но остановить поток невозможно, настолько чудовищна встающая перед глазами картина...

Он протягивает руку и бережно смахивает слезы, которые я так отчаянно пытаюсь удержать.

— Не плачь, — шепчет он. — Все закончилось давным-давно.

— Этого вообще не должно было случаться, — вырывается из меня с горячей яростью.

— Да, не должно, — тихо соглашается он.

— Так что позволь поплакать о тебе, Киран. Никто не заслуживает подобного, а уж тем более ни в чем не повинный маленький мальчик.

Киран умолкает на такое долгое время, что мы остаемся стоять в глухой тишине признания, и осознание того, что стоящий передо мной мужчина не просто вырос без родительской любви, но и подвергался планомерному террору в приемном доме, призванном защищать его и заботиться, окончательно сокрушает что-то в груди.

Система его предала.

Приемная семья предала.

Служба опеки предала.

Родная мать предала.

Его предали абсолютно все.

Киран смотрит на меня сверху вниз с грустной улыбкой – от привычного кокетства и показной жизнерадостности не остается и следа.

— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, верно, солнышко? — прежде чем успеваю ответить, он тянется к моему лицу, ловя очередную слезинку, и негромко добавляет: — Редкое, прекрасное качество.

Но в следующий миг тепло, прикосновения и нежные слова бесследно исчезают: Киран отступает, и на его лицо послушно возвращается дежурная маска обаятельной улыбки.

— До завтра, красавица. Надеюсь увидеть тебя в моей джерси.

Глава 9Киран

Элли:Привет, дорогой!

Элли:Ты завтра дома?

Киран:Да, приезжай когда захочешь!

Элли:Не говори так, иначе я заявлюсь с первыми лучами солнца

Элли:Не могу дождаться знакомства с ней, Киран

Элли:Я знаю, что девочка особенная, ведь она половинка твоей прекрасной души

Киран:Не думаю, что тут есть моя заслуга, но она правда особенная

Элли:Значит, точно в тебя

Последние сорок минут я сижу в кресле-качалке в углу комнаты Эмми, пытаясь осознать, что только что вывалил Лайле.

Я никому и никогда не рассказывал о произошедшем.

Даже Грейсону. Думаю, он о чем-то догадывался – мы все-таки познакомились в средней школе, и у меня было слишком много отметин, происхождение которых с трудом мог объяснить, – но никогда ничего не говорил.

К тому времени, как он достаточно повзрослел, чтобы понять, что происходит, я тоже подрос, начав давать отпор. Заведущая не любила связываться с теми, кто был ей по плечу. И как только я вытянулся словно сорняк и начал обрастать мышцами, она оставила меня в покое.

Горькая правда в том, что я до сих пор не знаю, что было хуже: жить под неусыпным контролем, получая наказание за любую, даже выдуманную провинность, или стать призраком.

Был один очень четко запечатлевшийся в памяти момент, когда она осознала, что больше не может причинить мне вред – ночь, когда впервые дал сдачи. На следующее утро ее взгляд скользнул сквозь меня, будто и не существующего, и вплоть до того самого дня, когда спустя много лет появился в ее кабинете, заведующая больше ни разу на меня не посмотрела.

Почти четыре года в этом приюте я был пустым местом.

Я опускаю глаза на свое предплечье, разглядывая татуировку, которую набил ровно в ту секунду, как мне стукнуло восемнадцать. Пытался скрыть шрамы от ожогов, оставленные сигаретами воспитательницы. Крепко зажмуриваясь, я заставляю себя сосчитать до десяти, и медленно выдыхаю, пытаясь унять спазм в груди.