Не хочу проходить через процедуру осмотра.

И меньше всего на свете желаю слышать ее вердикт. Ведь ничто и никто в мире не сможет меня утешить – я слишком хорошо вижу выражение лица доктора Монтари.

Киран тоже все замечает.

— Пожалуйста, просто скажите.

Собственный голос пугает: со стороны я кажусь совершенно... надломленной.

Выжженной изнутри.

Доктор Монтари извлекает датчик, стягивает перчатки и едва заметным кивком отпускает помогавшую медсестру. Она жестом предлагает приподняться, но я панически боюсь, что потеряю сознание, едва пошевелившись.

— Пожалуйста, — умоляю я, — говорите как есть.

Она опускает ладонь мне на руку, и от бесконечно печальной улыбки я мысленно готовлюсь к худшему, однако к последующим словам подготовиться невозможно.

— Лайла, мне очень жаль. Ткани яичников тяжело поражены рубцами. Судя по всему, присутствуют серьезные структурные изменения, а количество антральных фолликулов... они попросту отсутствуют.

— Что это означает? — жестко требует ответа Киран.

Доктор Монтари переводит взгляд с Кирана на меня, без ножа разрезая по живому:

— Извини, Лайла, но из-за повреждения органов... при полном отсутствии активных фолликулов... яичники больше не способны нормально функционировать.

— Скажите прямо, — задыхаясь, прошу я.

Мне жизненно необходимо услышать эти слова.

— Мне невыносимо жаль, Лайла, но анализы свидетельствуют об угасании функции яичников. С подобной клинической картиной естественное зачатие становится практически невозможным.

Первой срывается и начинает дрожать нижняя губа.

Следом – пальцы рук.

А после и сердце.

Оно колеблется на краю обрыва и летит прямиком в бездну, разбиваясь насмерть.

Из горла вырывается дикий, животный хрип – в нем нет ничего человеческого.

Так звучит крах всех надежд, безжалостно вырванных с корнем.

Так рушится совместное будущее, о котором мы с Кираном столько грезили.

Так заживо умирает душа.

И крик невозможно заглушить.

Доктор Монтари что-то произносит, но сквозь оглушительный звон в ушах я не различаю слов. Ошметки растерзанного сердца бьются в бешеном, рваном ритме, отчаянно пытаясь удержать меня на плаву.

Врач выходит, и сквозь пелену слез я вдруг замечаю Кирана. В его глазах стоят слезы, губы шевелятся, но до меня не долетает ни единого звука. Мир растворяется, вытесненный лавиной обрушившегося абсолютного отчаяния.

— Мне жаль. Господи, Лайла.

По охрипшему от ужаса голосу я отчетливо понимаю, что лишила его будущего и растоптала общие надежды.

У меня никогда не будет детей.

— Мне ведь только стало лучше, — выговариваю я, задыхаясь от рыданий. — Только-только пошла на поправку! Надеяться начала! — я уже практически кричу. — Поверила, что у нас будет полноценная семья!

— Знаю, маленькая, — хрипит он. — Мне жаль.

— Нет, — содрогаясь всем телом, выдавливаю я. — Нет, нет, нет! — я бьюсь в настоящей истерике, не в силах остановиться: боль слишком невыносима.

— Солнышко...

— Сделай что-нибудь, Киран, — захлебываясь слезами, молю я. — Пожалуйста, останови эту боль. Сделай так, чтобы все прекратилось.

Однако разумом я понимаю, что прошу о невозможном, ведь тут Киран бессилен.

Меня уже никто не починит.

Я безнадежно сломана.

Глава 51Киран

Неделя спустя

Мама Медведица Карсон

Киран: Вы дома?

Мама Медведица Карсон: Да, все в порядке? Мне приехать?

Киран: Все хорошо, Лайла с Эмми

Киран: Можно заскочить перед тренировкой?

Мама Медведица Карсон: Конечно, уже ставлю чайник

Моя будущая жена

Моя будущая жена: Прикрепленное фото Эмми

Киран: Две мои красавицы

Киран: Люблю тебя, солнышко

Моя будущая жена: Я тоже тебя люблю, но что-то совсем не сияю

Киран: Все хорошо, родная, просто набежали временные тучи

Слово «опустошение» даже близко не передает того, что обрушилось на Лайлу. Куда точнее другое определение: ужас.

Я испробовал все, пытаясь вернуть солнышко к жизни. Пытаясь возродить ту частичку ее души, которую отняли в кабинете врача, однако любые усилия тщетны: исправить ничего невозможно.

Доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как любимый человек переживает нечто столь сокрушительное, что свет утекает из его глаз? Случившееся не просто унесло часть ее души – оно ограбило и мою, ведь мы половинки одного целого.

Лайла отчаянно делает вид, будто ничего не произошло, но больше напоминает робота, переключенного на автопилот. Я прекрасно вижу: ей не хочется ничего чувствовать, не хочется говорить об этом, не хочется даже признавать случившееся.

Однако, стоит начаться телевизионной рекламе с участием какого-нибудь младенца, как ее глаза тут же застилает пелена слез.

Когда мы повели Эмми поесть мороженого и в дверях показалась беременная женщина, Лайла разрыдалась.

Стоит пройти мимо магазина детских товаров, как она словно каменеет.

Лайла пытается быть сильной, но совершенно не позволяет себе выплакать грусть. Пытается оградить меня от лишних забот, хотя хочется лишь одного: встать перед ней, широко распахнув объятия, и умолять отдать свое горе.

Я просто больше не знаю, что делать.

Оттого и стою здесь, стучась в дверь ее матери перед утренней тренировкой.

Мгновение спустя дверь отворяет Шарлотта.

— Заходи, милый, уже поставила чайник.

— Спасибо.

В доме все кажется иным, нежели в прошлый мой визит: будто обрушившееся несчастье подкосило и Шарлотту, и от самого жилища теперь веет холодом.

— Как она? — спрашивает Шарлотта, провожая меня на кухню.

Тяжело выдохнув, я опускаюсь на стул у кухонного острова.

— Собственно, за этим ответом я и пришел.

Обернувшись с грустной улыбкой, она произносит:

— Она меня избегает. Боюсь, сейчас знаю даже меньше твоего, — повернувшись к чайнику, Шарлотта разливает чай по двум чашкам. — Хотя понимаю, что так Лайла поступает намеренно. Знает ведь: мне слишком трудно не задушить ее опекой.

— Опеки слишком много не бывает.

Она цыкает.

— Поверь, милый, еще как бывает.

— А вы как сами?

От этого вопроса ее плечи бессильно опускаются.

— Неважно, если честно. Просто кажется, — слова застревают в горле, а спина напряженно выпрямляется, — на ее долю и так выпало немало, а нынешний удар стал последним гвоздем в крышку гроба. Она не заслужила волчанку – никто подобного не заслуживает, – но мало того, что волчанка, так еще и оказалась бесплодной?

— Чудовищная несправедливость.

— Куда больше, чем просто несправедливость, — отзывается она. — Такое чувство, словно кто-то наказывает Лайлу ни за что.

— Как у вас получается? — спрашиваю я, пока Шарлотта пододвигает чашку чая. — Как удается не чувствовать себя беспомощной?

Очередная грустная улыбка кривит ее губы.

— Никак не получается. Просто учишься это скрывать, когда она рядом, — поставив кружку, Шарлотта продолжает: — Лайла несет на плечах тяжкий груз вины перед близкими. Абсолютно неоправданной вины.

— Она считает себя обузой.

Шарлотта со вздохом кивает.

— Я пыталась выбить эту дурь из ее головы, но ты же Лайлу знаешь: если уж она во что-то поверила, переубедить не удастся. Мне так и не удалось доказать, что все, совершаемое нами с отцом, всегда оставалось личным выбором, продиктованным исключительно любовью. Мы ни секунды не жалели ни об одном своем решении. Ни о принесенных жертвах, ни об отмененных отпусках или праздниках – ни о чем. Ради нее оба, не раздумывая ни мгновения, повторили бы все снова.

— Я ума не приложу, как ей помочь. Происходящее кажется...

— Куда масштабнее хронического недуга.

Сняв счастливую кепку, я запускаю пятерню в волосы.

— Да, как бы чудовищно ни звучало. Я знаю, сколько душевных сил отнимала у Лайлы болезнь, но сейчас все иначе.

— На этот раз у нее отняли то, что волчанка никогда бы не смогла отнять.