Никогда в жизни так отчаянно не жаждал получить ответы на то, что мне неподвластно. На сеансах не звучит ни слова. И хотя постоянно твердят, что доверие строится месяцами, я начинаю сходить с ума от бессилия.

Я хочу знать, что с ней сделала эта женщина.

Мненеобходимо это знать.

Не только для того, чтобы заткнуть бесконечный хоровод из «а что, если», крутящийся в голове как заезженный фильм ужасов, но и чтобы помочь ей исцелиться. Уж кто-кто, а я прекрасно понимаю, к каким разрушительным последствиям может привести чудовищный родитель.

Черт возьми, до сих пор не могу проспать всю ночь, не просыпаясь в холодном поту от кошмаров про воспитательницу и все то, что она со мной вытворяла. И каждый раз, вспоминая, что моя маленькая девочка была под ее опекой целых две недели, к горлу подступает тошнота.

Я уже связался с частным детективом, перевел задаток и, хотя тот заранее предупредил, что понадобится минимум две недели, все равно проверяю телефон каждые пять минут. Как девчонка, ждущая сообщения от парня после первого свидания.

А что, если Эмми вообще никогда не заговорит?

Доктор утверждает, что шансы на это ничтожно малы, но прошло почти два месяца с тех пор, как мне ее отдали. И если она до сих пор молчит – значит ли это, что Эмми не чувствует себя в безопасности? Ее беззаботные улыбки и широко распахнутые глаза вроде бы говорят об обратном, но потом наступают такие вечера, как сегодня, и я падаю в настолько глубокую яму, что боюсь не выбраться.

И все это заставляет сомневаться: а справляюсь ли я?

Иногда чувствую себя лучшим отцом в мире, а иногда – полным неудачником, который слишком часто лезет за советами в поисковик. Каждый вечер сижу в ее комнате по часу-два, слушая то книгу из списка Лайлы, то пособие по воспитанию. И, поверьте, контраст между ними колоссальный. Кто бы мог подумать, что нужно подавать документы в школу, когда ребенку всего три, потому что шансы попасть в приличное место стремятся к нулю? В отзывах к одной из книг родитель сокрушался, что не прочитал ее раньше: четырехлетний сын закатил истерику прямо на собеседовании в школу, и им отказали...отказали !

Пацану всего четыре, а его жизнь уже пошла под откос.

Грудь снова начинает болезненно сжимать, в голове вспыхивают воспоминания из приюта, и я издаю глухой рык отчаяния, после чего резко съезжаю на обочину и торможу.

— Я так больше не могу! — кричу я, отстегиваю ремень и едва ли не вываливаюсь из машины.

Холодный ночной воздух ударяет в лицо.

Я делаю глубокий вдох и оглядываюсь: до дома совсем немного. Твою ж мать. Теперь я молюсь лишь о том, чтобы Грейсон уехал позже и не застал меня на обочине в попытках справиться с панической атакой.

Я сажусь на корточки, опускаю голову между коленями и начинаю дышать: вдох на четыре счета, выдох на шесть. Старая добрая техника дыхания, выученная благодаря Элли, когда накатывали приступы.

С последней панической атаки прошло очень, очень много времени.

И вот я сижу на обочине дороги после матча. В глазах темнеет, руки трясутся, а грудь сдавливает настолько невыносимо, что перехватывает дыхание, пока воспаленное воображение подкидывает все новые и новые причины молчания Эмми.

Я сильно зажмуриваюсь, пытаясь остановить поток образов, но это лишь приводит к тому, что скопившиеся в уголках глаз слезы скатываются по щекам. Давление в груди становится настолько сильным, что я кривлюсь от боли, судорожно комкая футболку на груди, словно могу физически раздвинуть ребра и впустить хоть каплю кислорода.

Все ли я делаю правильно?

Будет ли Эмми в порядке?

Что, если она больше никогда со мной не заговорит?

Как залечить то, что оставило неизгладимый шрам?

Я больше не знаю, что делать.

Я всегда хотел для будущих детей только лучшего, но не успел даже попытаться дать Эмми то детство, которого она заслуживает, как то уже оказалось безвозвратно испорчено. Я могу из кожи вон лезть, чтобы все исправить. Могу любить ее, заботиться, обеспечить безопасный дом до конца своих дней. Но никогда не смогу вернуть ей те первые три года.

Никогда не смогу все исправить.

И никогда не смогу стереть ее шрамы.

Вибрация телефона в машине вырывает из оцепенения. Подняв лицо к небу, я делаю еще несколько глубоких вдохов и возвращаюсь в салон. Паническая атака отступила, но тревожный гул в груди еще не стих.

Люди часто путают тревогу с паническими атаками. При тревоге ты можешь сидеть, вежливо поддерживать беседу и при этом чувствовать, будто у тебя остановится сердце. Но паническая атака? Когда она стучится в дверь – ты больше не функционируешь. Оказываешься полностью в ее власти.

Я беру телефон, смотрю на время и понимаю, что наверняка заставил Лайлу волноваться.

Моя будущая жена:Привет, ты уже едешь?

Похоже, я проторчал здесь дольше, чем думал.

Я решаю не отвечать, выжимаю первую передачу и через пару минут сворачиваю на подъездную дорожку. Делаю последний глубокий вдох и натягиваю на лицо дежурную улыбку: ни Лайла, ни Эмми не должны знать, что всего пару минут назад я находился на грани срыва.

Перекинув сумку через плечо, я вставляю ключ в замок и вхожу в дом. Даже самому кажется, что шаги звучат тяжелее, чем когда я уходил – пока не останавливает тихое хихиканье и топот маленьких ножек.

Почему она не в постели?

Я заворачиваю за угол и застываю на месте.

Сердце, которое до этого отбивало бешеный ритм, резко тормозит. Чувство внезапной остановки похоже на то, когда ты летишь вниз на американских горках.

Челюсть отваливается, а тело прошивает шоком.

Эмми и Лайла стоят посреди гостиной в одинаковых безразмерных худи. Малышка отчаянно хлопает в ладоши и прыгает, словно съела килограмм сахара, а Лайла нервно прикусывает губу...

Она что, волнуется?

Лайла переводит взгляд с моего ошарашенного лица на журнальный столик.

Слегка покачнувшись на пятках, она пожимает плечами.

— Подумала, тебе не помешает немного поднять настроение.

Воздух, который я, оказывается, задерживал, со свистом вырывается из легких. Журнальный столик уставлен пиалами с хлопьями – нет ни единого свободного сантиметра. Затем взгляд падает на телевизор, где светится знакомый логотип «Девочек Гилмор».

Абсолютное, всепоглощающее облегчение растекается по венам. Когти, безжалостно сжимавшие сердце, мгновенно разжимаются при виде моих девочек.

Я выдыхаю, и в голосе звучит неподдельное благоговение:

— Даже не представляешь, насколько мне это было нужно.

И в этот момент малышка бежит ко мне, раскинув ручки в ожидании, что я ее поймаю.

И я ловлю. И так будет всегда.

Потому что, возможно, я не так уж плохо справляюсь с ролью отца, раз Эмми бежит ко мне с искренней, беззаботной улыбкой.

Глава 28Лайла

Книжные Стервочки

Синди:Господи, кто-нибудь уже дошел до двадцать четвертой главы?

Лайла:Нет!!!

Лайла:Только без спойлеров, умоляю, о боже, я так хочу почитать, прямо умираю

Белла:Вам давно пора перейти на аудиокниги

Белла:Я дочитала

Синди:УЖЕ?

Белла:В этом и заключается вся прелесть аудиокниг

Синди:Я прямо физически ощущаю твое самодовольство

Белла:Завидуешь?

Лайла:Вас срочно нужно познакомить с иммерсивным7чтением

Пока Киран не переступил порог дома, я даже не осознавала, как сильно нервничаю, собираясь устроить ему сюрприз. Сердце бешено колотится, словно крылышки колибри, и унимается лишь тогда, когда его лицо озаряет улыбка. Напряжение буквально испаряется, стоит Кирану сбросить с плеча спортивную сумку и подхватить Эмми на руки.

Его взгляд встречается с моим и замирает.

— Спасибо, — шепчет он, и в голосе слышится такое глубокое волнение, что я невольно застываю.

Прежде чем успеваю выяснить, почему его глубокие, как океан, глаза кажутся непривычно уставшими, Киран отворачивается, но сразу же застывает, заметив лежащее на диване огромное худи-одеяло.