— Сегодня я выдам лучшую, мать вашу, игру в своей жизни.



По затылку струится пот; я резко заношу руку назад, чтобы тут же с силой послать ее вперед, мощным щелчком отправляя шайбу в сторону – прямиком к выжидающей клюшке Грейсона.

Защитники соперника из кожи вон лезут, отчаянно работая ногами в попытке поспеть, но Грейсон на льду – грозное оружие: стоит ему неуловимым кистевым движением бросить шайбу, как та вонзается точно в сетку. Вратарь в ярости бьет кулаком по льду, досадно рыча из-за третьей пропущенной шайбы.

Оглушительный рев сирены, разнесшийся по арене, звучит слаще любой музыки; команда подлетает к Грейсону и облепляет его со всех сторон, победно улюлюкая и празднуя успех.

— Да-а! — орет Ирвинг.

Проезжая мимо, Грейсон со смехом качает головой.

— Шикарный пас, Эшфорд.

Я отвешиваю глубокий поклон.

— К вашим услугам, всегда рад стараться.

За спиной раздается фырканье, но отнюдь не триумфальное: звук сочится сарказмом и ненавистью.

По тому, как каменеют челюсти Грейсона, я сразу понимаю, кому принадлежит смешок.

Я закатываю глаза еще до того, как поворачиваюсь к Чейзу Монтгомери лицом.

— Что на этот раз, Монтгомери? — лениво цежу я. — Все никак не смиришься, что «Ястребам» не сдался твой микрочлен?

Не успеваю и глазом моргнуть, как Чейз вырастает прямо передо мной; точнее, подбирается вплотную, насколько вообще способен. Самомнения у него хоть отбавляй, однако ростом явно не вышел: я на голову выше подонка, который мало того что пытался занять место Грейсона в команде, так еще и отпускал гнусные замечания в адрес Дрю.

— Завали гребаную пасть, Эшфорд.

Я чувствую, как во взгляде сгущается опасная тьма; потому очень медленно подаюсь вперед и роняю:

— А то что?

— Ты сильно пожалеешь, — сквозь стиснутые зубы выплевывает он.

С улыбкой отъезжая назад спиной, я направляю на него палец.

— Ну уж нет, мне слишком уж нравится трепать языком.

Чейз крадется следом по льду, а в глазах вспыхивает недобрый, жесткий блеск.

В лиге абсолютно все знают, что он балуется грязной игрой как на льду, так и за его пределами, но лишь я, похоже, по-настоящему замечаю всю внутреннюю порочность: беспросветную, бездушную и сотканную из чистой ярости.

Возможно, сказывается приютское прошлое: я слишком хорошо помню пустые глаза мальчишек, в чьих сердцах росла столь глухая ненависть, что со временем они начинали сеять страдания повсюду, сполна натерпевшись издевательств от слишком многих взрослых. Оттого-то ничуть не шокирует его внезапная ухмылка, когда тот резко тормозит прямо передо мной, с ног до головы обдавая ледяной крошкой.

— Обзавелся малявкой, Эш? — цокает он, сокрушенно качая головой. — С ними ведь нужно держать ухо востро, особенно в таком нежном возрасте. Несчастные случаи... малявки для них прямо как магнит, — пожимая плечами, Чейз начинает пятиться к скамейке. — Не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь стряслось.

Челюсти сжимаются с такой бешеной силой, что я, кажется, слышу отчетливый хруст.

Он тебя провоцирует.

Он ничего не сделает.

Он к ней и пальцем не прикоснется.

Ему нужно, чтобы ты сорвался.

К боку подкатывает Грейсон.

— Что он наговорил?

Я стискиваю пальцы с такой неистовой силой, что боюсь сломать клюшку в щепки, и процеживаю:

— Сказал, надопоберечь Эмми, ведь несчастные случаи происходят сплошь и рядом.

Грейсон резко поднимает голову, взгляд полон неприкрытой жаждой убийства, однако все это блекнет по сравнению с тем, как выгляжу я, наблюдая, как Чейз Монтгомери поднимает руку и машет дочери.

Перед глазами встает кровавая пелена.

К черту хладнокровие. Насрать на удаление, к чертям скамейку штрафников: я с огромным наслаждением отдам каждый цент из суммы штрафа, который вот-вот выпишут.

— Держись от нее подальше! — ору я во всю глотку, после чего обрушиваюсь на подонка и впечатываю в защитное стекло.

До меня доносится дружный, потрясенный вздох трибун, ропот и девичьи вскрики, вызванные внезапной вспышкой жестокости. Судьи неистово свистят, однако я их полностью игнорирую.

Я рывком задираю шлем Монтгомери вверх. Тот ухмыляется прямо в лицо: план сработал точь-в-точь как задумывалось. Но ублюдку необходимо четко уяснить, с кем он имеет дело.

— Если хоть раз посмотришь в сторону моей дочери, я тебя уничтожу, — рычу я с такой ядовитой злобой, что ухмылка на его лице начинает блекнуть.

Я притягиваю Чейза еще ближе к себе.

— Попробуешь угрожать или использовать дочь против меня, – и ты уедешь в мешке для трупов в результате несчастного случая, который устроютебе лично, — я прищуриваюсь. — Клянусь.

Боковым зрением я улавливаю черно-белые полосы судейского джерси, и как раз в тот момент, когда арбитры начинают ко мне тянуться, отшвыриваю мразь, примирительно поднимая руки и отступая.

Прямо над ухом заливается свистком побагровевший арбитр.

— Эшфорд, на скамейку штрафников, живо!

Я не в силах сдержать ухмылку. Черт возьми, да арбитр и сам не прочь, чтобы я размазал гада. Надеюсь, руководство лиги возненавидит его так же сильно, как и все остальные игроки. Да ладно, даже товарищи по команде не спешат на выручку, чтобы помочь подняться со льда. Видать, прекрасно понимают, что сучонок получил по заслугам.

Вместе с самим Чейзом Монтгомери со льда поднимается и его бешенство.

— Вы что, издеваетесь?! — заходится он в крике. — За такое дерьмо его нужно с позором вышвырнуть из игры!

Арбитр вновь неистово свистит, заставляя того прикусить язык.

— Решения принимаю я, Монтгомери, а не ты.

— Это бред собачий! — свирепеет тот. — Не у меня проблемы с самообладанием!

Я иронично выгибаю бровь.

— Да неужели? И почему тогда из нас двоих только ты орешь как свинья?

Монтгомери резко поднимает взгляд.

— Не провоцируй, Эшфорд, иначе я сдержу слово и сделаю так, что кое-что произойдет.

Грейсон упирается ладонью мне в грудь, удерживая на месте как раз в тот миг, когда собираюсь ринуться на больного ублюдка.

— Ты только что на глазах у арбитра угрожал дочери другого игрока? — гробовым, леденящим тоном осведомляется Грейсон.

Чейз небрежно пожимает плечами.

— Ни одной угрозы не было, — с самым невинным видом повернувшись к судье, он прижимает руку к груди. — Вы разве слышали из моих уст хоть одну угрозу? Я всего лишь толкую о том, что заставлю их команду проиграть.

Воздух накаляется до такого предела, что колоссальное напряжение передается трибунам. Стадион взрывается дружным скандированием – толпажаждет зрелищ и крови.

— ДРАКА!

— ДРАКА!

— ДРАКА!

— Пустой лепет, и ты сам прекрасно это знаешь, — глухо рычу я.

Грейсон разочарованно качает головой, после чего обращается к арбитру.

— Вы обязаны принять меры. Подонок открыто угрожает семье моего игрока.

Арбитр смеряет Чейза взглядом, после чего обреченно опускает плечи.

— Извини, Кроуфорд, но я не слышал угроз в адрес семьи, — прищурившись, он наставляет палец на Монтгомери. — Но еще хоть одно гнилое слово из твоих уст, и вылетаешь с площадки. Усек?

Уму непостижимо.

Вот почему Чейз славится грязной игрой, но умудряется никогда не вылетать: мерзавец чертовски умело подбирает выражения.

Гребаный урод.

Мои ноздри гневно раздуваются, стоит ему улыбнуться.

— Разумеется, я продемонстрирую безупречное спортивное поведение, — он протягивает руку. — По рукам, Эшфорд?

Сбросив руку Грейсона, я медленно проезжаю мимо Чейза, словно подбирающийся к жертве хищник.

— Я прекрасно знаю твою породу, Монтгомери, — понизив голос, я цежу так, чтобы он расслышал каждую каплю лютой ненависти. — И не пожал бы тебе руку, даже если бы та состояла из чистой воды, а сам я сгорал заживо.

Глава 15Лайла

Мама Медведица:Как проходит игра, милая?

Лайла:Отлично! «Ледяные Ястребы» ведут 3:1!