Должно быть, у меня галлюцинации. Потому что глаза тренера тоже подозрительно начинают блестеть.

Откашлявшись, он хлопает в ладоши.

— Ну что, парни, будем учить мини-Эшфорд кататься на коньках или как?

Парни за моей спиной взрываются радостными воплями. Эмми тоже начинает хлопать в ладоши, заразившись невероятной энергией.



Час спустя я стою, прислонившись к бортику, и выполняю функцию няньки для Бэмби: мы не можем рисковать, чтобы собака поскользнулась на льду и что-нибудь себе повредила. А тем временем команда – моя семья – учит Эмми кататься.

Ирвинг едет спиной вперед, низко пригнувшись, и подбадривает Эмми, пока та держится за детские тренировочные салазки, заказанные тренером. Она визжит с таким восторгом, что у меня от улыбки сводит скулы.

— У нее врожденный талант, — говорит Грейсон, откатываясь от группы. Он перегибается через бортик, чтобы погладить Бэмби, которая уже несколько раз пыталась прошмыгнуть на лед.

Фыркнув, я указываю на дочь; грудь распирает от гордости.

— Глазом моргнуть не успеем, как станет профи.

Мой лучший друг встает рядом, осторожно следя за тем, чтобы лезвия коньков не задели собаку.

Между нами повисает уютная тишина. Оба наблюдаем за тем, как команда поддерживает Эмми. Черт, да даже тренер вышел на лед и снимает видео на телефон, как гордый дедушка.

В детстве я о таком даже мечтать не смел, и то, что могу видеть, как моя маленькая девочка это проживает, много значит.

— Понятно, что для танго нужны двое, но, чувак, она же просто вылитый ты.

— Думаешь?

— Даже складочка между бровями такая же.

Тихо посмеиваясь, я присматриваюсь повнимательнее и замечаю:

— Будь я проклят, и правда.

Частный детектив не накопал почти ничего, кроме пары заброшенных аккаунтов в соцсетях, где не было ни единого поста. Я понимал, что шансов мало: просить найти желаемую информацию – это как искать иголку в стоге сена. Мать Эмми, какой бы ужасной она ни была, никогда не писала о нашей ночи в интернете. Впервые в жизни я надеялся, что из всех тех девушек , которые вываливали подробности моей личной жизни в сеть, она окажется одной из них. Потому что тогда это, возможно, пробудило бы хоть что-то в глубинах памяти.

Что меня действительно ставит в тупик – так это почему она ни разу не связалась.

Как наркоманке не пришло в голову обратиться к обеспеченному отцу ребенка и потребовать денег? Но так всегда и бывает, верно? Ты отчаянно ищешь ответы, но сколько бы ни бился, ты их никогда не получишь, потому что единственный человек, который мог бы их дать, уже мертв.

Не думаю, что когда-нибудь смогу смириться с тем, что не помню мать Эмми. Что она была зачата в тот период моей жизни, когда в голове было настолько мрачно, что стало абсолютно плевать, что я делаю со своим телом. Но, видимо, поговорка не врет: свет всегда пробивается сквозь тьму. Ведь теперь у меня есть Эмми – свет жизни и воплощение надежды.

Тряхнув головой, я отгоняю эти мысли. Отгоняю разочарование, которое испытал, когда детектив позвонил и сказал, что все, что у него есть, – это пара детских фотографий матери Эмми, Наташи.

По крайней мере, подтвердилось одно: все правы, Эмми – моя точная копия.

Интересно, какую жизнь вела Наташа, раз даже первоклассный детектив не смог отследить ни ее прошлое, ни найти свежие фотографии?

Вырвавшись из плена мрачных мыслей, я сосредотачиваюсь на настоящем. На своей дочери. На прекрасной девочке, которая появилась из чего-то мимолетного и темного.

Краем глаза я замечаю, что Грейсон пристально на меня смотрит.

— Нравится, Ромео?

— Да, вообще-то.

— Только Белле не говори, это разобьет ей сердце, — он в шутку толкает меня, и я смеюсь.

— Заткнись, Эшфорд. Я просто хочу сказать... — он осекается; серьезность тона заставляет меня повернуться. — Ты вырос. В тот день, когда рассказал про Эмми, я знал, что все изменится, но... ты словно стал тем, кем всегда должен был быть. Никогда не видел, чтобы кто-то так органично вживался в роль родителя. Белла тоже заговорила о ребенке, потому что со стороны кажется, будто тебе это вообще ничего не стоит.

— Поверь, стоит, и еще как.

— В этом я даже не сомневаюсь, — он прижимает ладонь к груди. — Но, положа руку на сердце, Киран: эта малышка – самая счастливая девочка в мире, потому что у нее такой отец. На прошлой неделе даже папа отметил, насколько тебе идет отцовство.

На его лице не читается ничего, кроме абсолютной искренности, но я все равно спрашиваю:

— Ты правда так считаешь?

Он горячо кивает.

— Ты рожден быть отцом.

— Думаешь, я хорошо справляюсь?

— Киран, ты дашь фору большинству отцов. Справляешься более чем хорошо.

Я не могу сдержать вздоха облегчения: накопившееся напряжение, о котором даже не подозревал, внезапно отпускает.

— Я думаю только о том, что хочу дать ей то детство, которого у самого никогда не было.

Он дарит мне легкую, грустную улыбку.

— Ты даешь ей это и даже больше, друг. Поверь, Эмми счастлива, — он кивает в сторону льда. — Каждый раз, улыбаясь, она ищет тебя взглядом. Ты заново собираешь девочку по кусочкам после того, как мать ее разрушила.

Грейсон забирает поводок Бэмби у меня из рук.

— Иди, побудь с ней. Она постоянно оглядывается, стоит только улыбнуться; ей нужно, чтобы ты был рядом. Ей нужен папа.

Оттолкнувшись от бортика на внезапно ослабевших ногах, я хлопаю лучшего друга по плечу, обнажая перед ним душу.

— Меня бы здесь не было, если бы не ты. И ее тоже не было... так что спасибо.

Уже во второй раз за сегодняшний вечер я ошарашиваю кого-то признанием.

Прежде чем Грейсон успевает задать хоть один вопрос о том периоде моей жизни, прежде чем буду вынужден вложить кровоточащее сердце в его ладони и признаться, что тот оттаскивал меня от края пропасти чаще, чем могу сосчитать, – я выхожу на лед и качусь вперед.

Потому что я никогда не рассказывал ему о тех ночах, когда лежал без сна, раздумывая о том, чтобы покончить со всем этим, и лишь его имя, высветившееся на экране телефона, или лицо, всплывшее в памяти за секунду до непоправимого, останавливали.

Эмми, возможно, и вернула меня к жизни, возможно, показала ту роль, которую я всегда должен был сыграть, но именно Грейсон наполнил мою жизнь смыслом, когда в некоторые дни хотелось лишь одного – умереть.

Глава 36Лайла

Киран: Прикрепленное фото Эмми

Киран: Пропущенный видеозвонок

Киран: Земля вызывает Лайлу!

Киран: Эмми хочет показать парные костюмы, которые для вас выбрала

Веки кажутся налитыми свинцом, когда чьи-то нежные руки обхватывают меня за плечи и осторожно трясут, заставляя проснуться. Во рту пересохло так, словно туда набили ваты.

— Лайла, милая.

— Мам?

Она вздыхает, опускаясь рядом на кровать.

— Господи, Лайла, я уж думала, ты умерла.

Я с трудом принимаю сидячее положение; мысли спросонья путаются, и далеко не сразу до меня доходит, что руки ноют от боли.

— Который час?

— Одиннадцать, — я поднимаю глаза на маму, на лице которой отчетливо читается тревога. — Лайла, ты проспала все будильники.

От этих слов я мгновенно распахиваю глаза.

— Я... что?

В прошлый раз, когда я точно так же проспала все будильники, обострение волчанки достигло пика. Подобного не случалось с самого отъезда в Берлин – с тех пор, как экспериментальные препараты сотворили настоящее чудо с моей иммунной системой.

Она протягивает руку, трогая мои щеки.

— Милая, да ты вся горишь. У тебя жар.

В этот момент в комнату заходит папа – его уши, точно сверхзвуковой радар, мгновенно улавливают любые тревожные звоночки, связанные со здоровьем.

— Что случилось?

Мама не дает мне и рта раскрыть. Она резко оборачивается, и в голосе отчетливо звучит паника.

— Лайла проспала все будильники, и у нее жар.