Я поднимаю голову от телефона и блокирую экран, заглушая голосок Эмми. Она выжидающе смотрит на меня снизу вверх из кроватки. Я так и не заставил себя спать в собственной спальне; каждое утро дочка застает меня здесь, но пока ни единым знаком не выказала недовольства.

Прошлой ночью я попытался уйти и оставить ее засыпать в одиночестве, но едва в памяти всплывает самая первая ночь в доме – когда я погасил свет, и комнату вместе с сердцем пронзил истошный крик... Стоит теперь собраться уходить, как перед глазами встает ее искаженное ужасом личико в тот миг, когда я судорожно щелкнул выключателем, и ноги просто прирастают к полу, пусть даже спальня находится за соседней дверью.

Страх Эмми перед темнотой более чем очевиден, и с тех пор я зорко слежу, чтобы она никогда не оставалась в неосвещенной комнате.

— Проголодалась? — интересуюсь я.

Она качает головой; растрепанные волосы торчат во все стороны, пока малышка прижимает к себе плюшевого золотистого ретривера. Похоже, в конечном итоге придется попросту выкрасть Бэмби.

— Хочешь искупаться?

И снова отрицательный жест.

Насупившись, я лихорадочно перебираю варианты, чем заняться до прихода Элли и Карлтона. Сегодня первый день, когда мы предоставлены сами себе: никаких планов, никакого бесконечного списка дел.

Первая совместная суббота, а я чувствую себя как рыба, выброшенная на берег.

Что, черт возьми, делать с трехлетним ребенком?

Чем вообще занимаются нормальные родители со своими детьми по выходным?

Ходят в парки?

При одной мысли о подобной прогулке с Эмми я невольно морщусь: вдруг кто-то нас увидит и сольет информацию в прессу?

Тогда изо всех щелей полезут оголтелые «зайки». Тело пробивает крупная дрожь. К черту.

Мысли переключаются на вчерашнюю доставку – гору коробок, что громоздятся на заднем дворе в ожидании распаковки.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Хочешь помочь кое-что собрать?

У нее округляются глаза, и в ответ я наконец получаю одобрительный кивок. Эмми шустро скатывается с кровати; волосы взъерошены так, словно во сне она крутила гимнастические кульбиты. Крепко сжимая лапу плюшевого пса, дочка бежит через комнату.

Я подхватываю ее на руки.

— Ну тогда давай готовиться к стройке, — легонько щелкнув ее по носу, поддразниваю я. — Будешь моим главным подмастерье.



Перед самым лицом возникает бутылка воды, удерживаемая двумя крошечными ладошками. Смахнув со лба пот, я забираю ее.

— Спасибо, Эмми.

Она кивает и терпеливо ждет, пока я жадно допью, а после забирает бутылку и убегает на пятачок – его я окрестил «рабочей зоной Эмми» на то время, пока монтирую детскую площадку. Острых гвоздей обнаружилось куда больше, чем хотелось бы. Тем временем Эмми твердо решила, что ее прямая обязанность – следить, чтобы я не страдал от жажды; сама же возится с плюшевым ретривером, которого позволено называть исключительно Бэмби, и куклами Барби, втихаря вытащенными на улицу.

Время идет, и ее характер раскрывается все ярче, причем эмпатия, похоже, занимает огромное место. Меня, правда, слегка тревожит, что в Эмми прослеживается еще и стремление всем угождать. Она следит за мной как коршун, пытаясь предугадать любое желание, хотя так быть совершенно не должно: наоборот, самому следует целиком сосредоточиться на дочке.

В Эмми я подмечаю слишком многое от самого себя, и дело тут далеко не в одной генетике. Все кроется в психологии. В приюте я сам из кожи вон лез, чтобы угодить окружающим, и эту черту пришлось буквально выбивать из себя в студенческие годы.

От того, что непрестанно печешься о других и предугадываешь любые их нужды и желания, тебя сильнее не полюбят.

В детстве я изо всех сил старался стать идеальным. Прилежно слушал учителей на уроках, стремился быть самым добрым, со всеми дружелюбным. Оценки, друзья, спорт – да черт возьми, даже чистка зубов! Стоило однажды услышать похвалу за белоснежную улыбку, как с того самого дня я принялся драить зубы по десять минут четыре раза на дню.

Мне тогда исполнилось всего шесть.

Вот только жемчужная белизна зубов так и не помогла обрести семью. Как и безупречное поведение. Я наивно полагал: веди себя идеально, и люди ко мне потянутся, приемные родители захотят оставить... Но меня раз за разом возвращали обратно, словно пса, – именно им и ощущал себя в тот день, когда родная мать высадила меня на обочине. Все неизменно замыкалось в порочный круг: меня снова и снова сдавали в приют.

Из чертовой дыры никак не удавалось вырваться, и директриса неустанно об этом напоминала.

Поступив в университет благодаря спортивной стипендии, я с ужасом осознал: я никогда ничего не делал ради себя самого. Крутился как белка в колесе исключительно ради чужого счастья, ни разу не остановившись и не спросив себя – а что нужно лично мне, чтобы чувствовать себя счастливым? С того мгновения перевернул свою жизнь на сто восемьдесят градусов. Пусть меня порой и называют козлом, зато больше не заталкиваю собственные чувства поглубже ради чужих интересов.

А еще открылась истина: громче всех эгоистом и козлом тебя величает тот, кто в бешенстве от нежелания прогибаться и жертвовать собственным благополучием ради его прихотей.

От подобных личностей я научился держаться как можно дальше: мои чувства важны ничуть не меньше их. Нет ничего зазорного или дурного в том, чтобы ставить на первое место себя, ведь из пустого кувшина воды не напьешься.

Истинное великодушие – приходить на помощь к человеку, будучи в ладу с самим собой. Тогда он получает не жалкие крохи твоего внимания и не остатки растраченной энергии, а видит в расцвете сил, готовым помочь по-настоящему.

Эту истину я намертво вдолблю в голову Эмми.

В кармане вибрирует телефон, заставляя отвлечься. Зажав молоток ступнями, я достаю мобильник: пришло уведомление от системы безопасности.

Губы трогает легкая усмешка.

Элли выждала ровно до девяти.

Тихонько рассмеявшись, я впускаю гостей нажатием кнопки на телефоне и неспешно направляюсь к Эмми. Ее губы едва заметно шевелятся: она вовсю беседует с Барби.

Затаив дыхание, я пытаюсь унять бешено колотящееся сердце и расслышать хоть слово сквозь стук крови в ушах, но ничего не выходит. Похоже, дочка вообще не издает ни звука – просто беззвучно шевелит губами.

Почку бы отдал, лишь бы услышать, как она звонко и беззаботно лепечет, играя в куклы.

Элли вот-вот впорхнет в дом, так что я поспешно прогоняю наваждение.

— Эм, как насчет перерыва? Кое-кто горит желанием с тобой познакомиться.

Склонив голову набок, малышка медленно опускает кукол на траву.

— Они тебе обязательно понравятся, обещаю.

Копошась, Эмми поднимается на ноги, оставляя все сокровища, кроме одного: золотистого ретривера она крепко сжимает в кулачке. Подхватив дочку на руки, я шагаю по ступеням веранды как раз в то мгновение, когда со стороны парадного входа доносится стук открывшейся двери и до меня долетает звонкий голос Элли.

—Приве-е-ет ! — напевает она. — И где прячется моя красавица внучка?

Прикусив губу от столь поспешных формулировок, я прохожу сквозь стеклянные двери террасы; гости в ту же секунду переступают порог гостиной. Элли тащит Карлтона за собой, едва ли не подпрыгивая от нетерпения.

— Дорогая, ну зачем ты навязываешь такие слова?

— Киран такой же мой сын, как Грейсон и Дрю, — цыкает она на мужа, — а значит, она приходится внучкой.

Карлтон смотрит на нее с неизменным обожанием.

— Казалось, мы договорились, что ты сначала спросишь.

Пропустив замечание мимо ушей, Элли крутит головой, высматривая нас, но замечает лишь тогда, когда за спиной закрывается дверь. Негромкий щелчок замка заставляет ее обернуться.

Всплеснув руками, она ахает и резко замирает, отчего Карлтону тоже приходится затормозить. Впрочем, даже он выглядит слегка ошарашенным, что само по себе редкость: вывести мистера Кроуфорда из равновесия – задача не из легких.