Джонсон:Да в жопу администратора

Эллингтон:Хочешь, мы с ней разберемся?

Ирвинг:Я могу ее обработать ;)

Брат от другой матери:Прекращайте светить криминальной херней в переписке

Льюис:Приятно. Хоть раз в жизни отчитывают не меня

Брат от другой матери:Ирвинг мне только что настрочил, будто ты планируешь вскрыть ее дом и свистнуть мобилу

Льюис:Иди ты к черту, Ирвинг!

Ирвинг:Прости, чувак

Ирвинг:Я в одиночку на дно не пойду

О’Коннор:Если мы помашем Эмми, она не перепугается?

Киран:От того, что здоровенные хоккеисты всей оравой несутся к борту, чтобы помахать маленькой девочке?

Киран:Ага, дело точно не кончится слезами

О’Коннор:Тогда будем подходить по очереди

Ирвинг:Чур я первый!

Ирвинг:Я вообще-то ее любимый дядюшка

Киран:Кто, черт возьми, вообще назвал тебя дядей?

Ирвинг:Я сам!

Ирвинг:Ясен хрен

Стоит конькам коснуться льда, как в крови вскипает адреналин, а изнутри накатывает волна предвкушения – взгляд сам собой устремляется к группе за скамейкой. И я ловлю себя на том, что уголок губ непроизвольно ползет вверх.

Прошлым вечером я позвонил тренеру Андерсону с просьбой об услуге – от неожиданности тот прямо-таки лишился дара речи, ведь за все семь лет в команде я ни разу ни о чем подобном не заикался.

И, как сам выразился, в чисто эшфордовском стиле, я запросил по-крупному.

Когда Лайла рассказала про администратора из клиники, стало ясно: появление подробностей новой жизни и жуткой истории Эмми в прессе – лишь вопрос времени. Последние важнейшие события сваливались на меня вопреки воле, и лишаться права выбора еще и в данном случае категорически не хотелось.

Мне важно поведать о произошедшем миру на собственных условиях, и пусть настырная девица изрядно подгоняет, я хотя бы смогу утешиться мыслью: заполонившие сеть посты таблоидов и фанаток станут следствием личного выбора заявить обо всем открыто.

Моему пиарщику светит солидная прибавка к жалованью за то, чтобы кошмарные подробности не выплыли наружу. Никому не нужно знать, как именно мы воссоединились; посторонним положено знать лишь одно: она моя дочь, и я бесконечно горд и счастлив, что Эмми есть в моей жизни. Меньше всего хочется, чтобы та выросла, а сверстники смогли за секунду нагуглить самый страшный момент ее детства.

Рядом пристраивается Грейсон, на чьем свитере по соседству с моим сорок седьмым номером мелькает тридцать третий.

— Готов?

Тяжело выдохнув, я бросаю взгляд на скамейку. Лайла держит на руках Эмми, с ног до головы облаченную в экипировку, купленную парнями к первому матчу сезона. По бокам от них, словно живой щит для дочери, выстроились Белла и Синди, а рядом – Элли и Карлтон. Впрочем, для пущей надежности я выкупил три ряда кресел вокруг, чтобы их никто не потревожил.

— Готов, насколько это вообще возможно.

— Я рядом, мы все с тобой, — хрипло отзывается Грейсон, поведя подбородком в сторону скамейки запасных. — На каждом шагу, Эшфорд.

Молча кивнув, я благодарно хлопаю друга по спине и направляюсь к скамейке. Тренер поднимает голову, и пока меня от напряжения начинает прошибать пот, подлец лишь ухмыляется, глядя, как я резко торможу рядом, швыряя ледяную крошку в бортик.

— Нормально себя чувствуете, тренер? — спрашиваю я.

— Лучше не бывает, — он хлопает в ладоши, заставляя мои брови удивленно поползти вверх.

По-моему, в последний раз столь жизнерадостным я видел его в день, когда мы взяли Кубок Стэнли.

Он заглядывает за скамейку, после чего поворачивается ко мне с застывшей на лице улыбкой.

— Она на тебя похожа.

Я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как к щекам приливает жар.С каких это пор я вообще краснею?

— Мне об этом уже говорили.

— Дело хорошее, Киран. Просто чудесное, — роняет тренер.

— Я тоже так думаю, тренер.

— Так что, собираешься сделать это до матча или после? Нужно вызвать охрану, чтобы те готовились к безумию?

Об этом я как-то совсем не подумал.

Пекся о том, чтобы у Эмми было свободное пространство и защитные наушники. Парни позаботились об умилительной крошечной одежке вроде шарфов и шапочек, в которых буквально тонет маленькая фигурка: все черно-белое, с символикой «Ястребов». И как умудрился предусмотреть абсолютно все, кроме охраны? Аж руки чешутся влепить себе оплеуху: среди хоккейных фанаток попадаются те еще психопатки.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить ее настрой и понять, не слишком ли велик для Эмми такой стресс, но замираю как вкопанный: дыхание перехватывает. Малышка сидит на руках у Лайлы, отчаянно машет вскинутыми вверх кулачками, а личико расплывается в широкой улыбке, пока она...

В грудь словно на полной скорости врезается грузовик.

Тренер окликает меня по имени, но из-за бешеного стука крови в ушах я ничего не слышу.

Глаза обжигает слезами; я придвигаюсь вперед, глядя, как без умолку шевелятся крошечные губы Эмми.

Она говорит.

Моя девочкаговорит .

И обращается Эмми ко мне.

Обычно, натягивая форму, я жажду рева трибун, сирены после гола и ликования товарищей по команде. Однако сейчас, у самого защитного стекла, арена растворяется, отступает на задний план, едва до меня доносится самый прекрасный звук, когда-либо ласкавший слух.

— Папа! Там мой папа!

Огромные округлившиеся глаза прикованы ко мне, словно во вселенной больше никого не существует, и тут я вспоминаю: Эмми ведь знает мой номер. Должно быть, мама включала трансляции матчей и повторяла, что я – ее отец.

Меня зовут Киран Эшфорд, я хоккеист «Ледяных Ястребов», играю под номером сорок семь, и сейчас, сдернув шлем, я стою у всех на виду, ничуть не стыдясь катящихся по щекам слез.

Глаза Эмми еще сильнее округляются.

Я замираю в ожидании, что вот-вот на нее накатит разочарование, отвращение или ненависть, но этого не случается. Напротив, Эмми визжит еще звонче, с новой силой выкрикивая: «Папа!»

В глазах Лайлы блестят слезы; вчерашнее напряжение окончательно растворяется в этой минуте. Впрочем, плачет не она одна. У тех, кто толпится рядом, – у друзей, ставших настоящей семьей, – глаза тоже на мокром месте.

Из груди вырывается смех, полный чистой радости; я прижимаю руку к груди, тщетно пытаясь удержать готовое выпрыгнуть сердце, колотящееся со скоростью бешеного пульса.

Лайла что-то шепчет Эмми и указывает куда-то поверх моей головы, и мы с дочкой послушно переводим взгляд. С огромного медиакуба на меня взирает собственное лицо крупным планом: раскрасневшиеся щеки и нос, облепленные потом черные волосы. Рядом на экране появляется Эмми – она беззаботно и широко улыбается, приоткрывая крошечные молочные зубы. Хлопая в ладоши, малышка продолжает показывать на меня пальчиком, а губы снова беззвучно выводят все то же слово.

Мимо меня, улюлюкая, проносится Ирвинг.

— Она назвала тебя папой!

Не успеваю я опомниться, как парни налетают всей гурьбой, стискивая в объятиях и превращая минуту в одну из самых счастливых в жизни.

— Секрет раскрыт! — подает голос Митчелл. — Эшфорд теперь официально папочка!

— Папочка Эшфорд! — вопит Ирвинг, и вскоре крик подхватывает весь стадион, начиная скандировать хором.

В этой куче мала я нахожу взглядом Грейсона и замечаю, что тот уже вовсю улыбается. Да и сам не удерживаюсь от смеха.

— Похоже, ты больше не единственный «папочка» в составе «Ястребов», заполонивший соцсети, — подначиваю я, намекая на видео с его участием, завирусившееся больше года назад.

Тот закатывает глаза.

— Слава богу! С великой радостью разделю этот титул.

Сквозь толпу пробивается надутый Ирвинг.

— Я тоже хочу стать вирусным папочкой.

Со смехом качая головой, я поражаюсь: даже дурацкие реплики Ирвинга не способны испортить настроение.

Грейсон призывает всех к порядку.

— Ну что, кто готов показать класс на льду?

Я еще раз оглядываюсь на Лайлу и Эмми, улыбаясь настолько широко, что горят щеки.