Пожалуй, психотерапевт нужен не одной Эмми.

— Заглянули бы вы, познакомились, — предлагаю я.

Она оборачивается, прижимая ладони к губам в тщетной попытке скрыть расплывающуюся улыбку.

— Ты уверен? Не хочется быть навязчивой.

— Эмми станет самой счастливой девочкой на свете, если ей достанутся ваши знаменитые объятия.

Она едва ли не взвизгивает, и я воочию наблюдаю, в кого Лайла уродилась такой тихой и мягкой. Со мной она, может, и ведет себя как пороховая бочка, вспыхивая от любой искры, но подобную роскошь позволяет себе только в моем присутствии – всем остальным достается кроткая, бесконечно добрая девушка.

И меня эта взрывная девчонка более чем устраивает.

— С радостью познакомлюсь! — восторженно щебечет она, поднимаясь по лестнице и сворачивая в коридор. — Признаться честно, я как раз перебирала на чердаке коробки с детскими вещами Лайлы и вытащила кое-какие милые мелочи.

— Вы очень добры, но не стоило так утруждаться.

Шарлотта оборачивается, кладет маленькую ладонь мне на предплечье и слегка сжимает.

— Прошу, мне до сих пор непривычно, когда не о ком заботиться.

Ее взгляд устремляется куда-то вдаль, и я отчетливо понимаю: пусть Шарлотта, без сомнения, счастлива, что малышку больше не нужно выхаживать, ей, возможно, не хватает прежнего ощущения собственной нужности.

— Знаете, нам с Лайлой нужно кое-что обсудить... — я осекаюсь на полуслове, внезапно сообразив, чтоименно предстоит «обсудить», и ее матери об этом знать точно не следует. — Э-э, рабочие графики согласовать и все такое. Почему бы вам не прийти и не посидеть с Эмми? Мама Грейсона, Элли, как раз приехала в город и тоже умоляла отпустить внучку на вечер. Вы ведь, помнится, сразу сошлись как родные, едва познакомившись.

Ее глаза светятся от радости.

— Я бы согласилась с величайшим удовольствием, ты даже не представляешь.

Я коротко киваю.

— Вот и договорились. Вы меня очень выручите. Заодно смогу пригласить Лайлу... на деловой ужин.

Шарлотта замирает перед одной из дверей в коридоре.

— На деловой ужин, значит.

— Именно так.

— Иужин никак не связан с внезапным интересом к ее любимым книгам, верно?

Я невинно пожимаю плечами.

— Понятия не имею, о чем вы.

Шарлотта едва ли не закатывает глаза, после чего поворачивается и распахивает дверь, за которой открывается спальня Лайлы.

Воздух невольно со свистом покидает легкие.

— Поразительно, правда? Она ухитрилась втиснуть по книге в каждый свободный сантиметр, — Шарлотта наклоняется и заговорщически шепчет: — А на чердаке лежит еще целая гора.

— «Поразительно» – слишком слабое слово, — шепчу я с благоговением в голосе, переступая порог комнаты, больше похожей на библиотеку.

Вдоль стен высятся стеллажи от пола до самого потолка. Посередине втиснута двуспальная кровать, но даже в ее каркасе снизу оборудованы полки, а над изголовьем красуются подвесные. Книжные корешки заметно зачитаны, почти на каждом виднеются трещинки и заломы, а в промежутках между томами аккуратно, хотя и весьма шатко, примостились крошечные статуэтки и сувениры.

— Все видно без лишних слов, — произношу я.

— Что именно?

— Любовь и забота, с какими она относится к книгам. Я никогда не умел облечь в слова то, что чувствую к хоккею, но если бы мог, выглядело бы именно так, — взгляд блуждает вокруг, подмечая каждую, даже самую крошечную деталь. Здесь вся она. Перед глазами – обнаженное сердце Лайлы.

— Она особенная, — слышу я тихий шепот Шарлотты.

— Истинная правда, — соглашаюсь я.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, я оборачиваюсь к Маме Медведице Карсон: прислонившись к дверному косяку, она внимательно меня изучает. По лицу читаю: ей до смерти хочется спросить. Ну какой начальник станет разыскивать любимые книги сотрудницы? Однако она молчит, а я не тороплю с расспросами.

— Знаешь, я ведь так и не поблагодарила тебя за сделанное в период ее отсутствия.

Серьезность на ее лице и благодарность в глазах – так похожих на глаза дочери – заставляют поспешно отвести взгляд и уставиться на книжные корешки, силясь угадать, какая же книга у Лайлы самая любимая.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Ты прекрасно понимаешь, — она вздыхает устало, вовсе не раздраженно. — Мы с мужем ума не приложим, как отплатить...

Я поворачиваюсь к Шарлотте.

— Понятия не имею, о чем вы, — упрямо повторяю я, — но даже если бы и понимал, то поклялся бы своим сердцем и сердцем Эмми: вы не должны возвращать ни единого цента.

У нее подрагивает нижняя губа, а глаза заволакивает слезами.

— Но ведь...

— Помогло, — перебиваю я. — Помоганонимный благотворитель.

Даже Грейсон не в курсе моего поступка.

Не знает, как однажды случайно услышал разговор Беллы: та клещами вытягивала из Лайлы признание, пока бедняжка не сломалась и в слезах не разрыдалась в трубку, рассказывая, что родители собираются заложить дом под вторую ипотеку ради оплаты лечения в Берлине. Что ради нее отдают далеко не только пенсионные накопления.

В то самое мгновение, в ту долю секунды, когда услышал ее глубокое отчаяние и боль из-за родительской жертвы, внутри щелкнуло: я обязан вмешаться.

О таких родителях, как у Лайлы, я в детстве только и мечтал. Каждую ночь загадывал, чтобы в приют заглянула любящая семейная пара, бросила на меня единственный взгляд и твердо произнесла:Вот и он. Наш мальчик.

Видеть, как страдают столь любящие, чистые душой люди, слышать, с какой готовностью идут на огромный финансовый риск... Для меня стало потрясением уже то, что на свете вообще бывают подобные человеческие качества.

Я не мог позволить, чтобы собственная любовь их погубила.

Красивый жест, который, тем не менее, должен оставаться тайной.

— Я сразу поняла, чьих это рук дело, едва Лайла позвонила и рассказала, что одобрили финансирование, — в ее улыбке сквозит безграничное тепло и еще кое-что: материнское всепонимание. — Да и к тому же хватило всего одного звонка в университет, чтобы выяснить: никакого анонимного спонсора, случайным образом выбирающего пациентов для полной оплаты лечения, и в помине не существовало, — она тихонько смеется. — Дочка порой бывает поразительно наивной, а вот меня вокруг пальца не обведешь.

Я пожимаю плечами, сердце неистово колотится.

— Опять же, я не...

— ...понимаешь, о чем речь, — улыбается она, заканчивая фразу. — Что ж, если бы понимал, то мы с мужем... — она запинается, но тут же расправляет плечи и сквозь слезы улыбается. — Наша благодарность просто неизмерима, и мы ни в коем случае не принимаем такую щедрость как должное. Кем бы ни был этот человек, нужно обладать поистине редкой душой, чтобы совершить подобное и не требовать признания.

К щекам приливает жар.

— Похоже, ваша семья натерпелась достаточно и заслужила подарок судьбы.

— Настоящий подарок, — тихо роняет она, отстраняясь от дверного косяка и подходя ближе. — Так что конкретно тебе нужно от книг? Глаза, конечно, разбегаются, но предупреждаю: если один том сдвинется с места хотя бы на сантиметр, она сразу заметит.

Обрадованный тем, что Шарлотта меняет тему, я не скрываю удивления.

— Серьезно?

— Еще бы, мне даже пыль протереть не дозволяется. У нее, видите ли, своя система.

Я фыркаю.

— Ну, тогда пальцем ни к чему не прикоснусь и ничего не возьму, но мне просто любопытно: какие из них самые любимые?

Шарлотта подходит к правой стороне кровати, к одному из стеллажей во всю стену. Книги расставлены со вкусом: некоторые подобраны сериями и развернуты обложками вперед, рядом с другими разложены большие карты и иллюстрации.

— Эту полку я называю трофейной. Тут собраны коллекционные издания любимых книг.

— Коллекционные?

— Ну да, если книга пользуется успехом, ее выпускают в какой-то особенной обложке.

— Никогда не думал, что вокруг книг такой культ.

— Я тоже. Мы с мужем книги в руки не берем, так что ума не приложу, откуда в Лайле страсть к печатному слову.