Миновали недели, а я до сих пор в упор не помню мать Эмми. Что плохого, если знающий человек разузнает обо всем вместо меня? В таком положении цепляешься за любую соломинку.

Короткое жужжание в кармане заставляет меня откинуться на спинку, пока Валенти прячет телефон.

— Лови, — бросает он.

— Спасибо, выручил.

— Мать Эмми ищешь? — догадывается Валенти.

Поджав губы, я хмуро киваю.

— Ни черта в памяти не всплывает, а Эмми партизанит, ни слова не выудишь, — плечи обреченно вздымаются и тут же опускаются под тяжестью бессилия. — Готов ухватиться за любую ниточку, лишь бы прояснить ситуацию.

— На твоем месте я бы действовал точно так же, — признает он. — Паршиво, конечно, что все так закрутилось.

С шумом выпустив из легких воздух, я глухо роняю:

— Спасибо.

Взгляд Валенти перемещается к стойке, и прежнее тоскливое выражение лица уступает место хмурому недовольству.

— Похоже, не мне одному захочется совершить убийство.

Стоит проследить за его взглядом, как замечаю у стойки какого-то типа, вовсю подбивающего клинья к Лайле. В ту же секунду внутри вспыхивает обжигающая, бешеная ревность.

— Ублюдок, — цежу я сквозь зубы, выбираясь из-за столика. Проблемы Валенти на личном фронте вмиг испаряются из головы. Я размашисто шагаю к Лайле, собственническим жестом обхватываю сзади за грудь и вплотную прижимаю к себе.

— Моя, — рычу я, сверля взглядом стоящего перед нами кретина.

Лайла в моих объятиях испуганно замирает, пока белобрысый хлыщ в ужасе пятится.

— Черт, виноват, Эшфорд, — лепечет он. Даже не взглянув на Лайлу, парень со всех ног припускает к выходу.

Козел-то он козел, но инстинкт самосохранения работает отменно.

Лайла пытается высвободиться, после чего резко разворачивается и сердито толкает меня в грудь.

— Эй! — пытаюсь возмутиться я, но протест вмиг затихает, стоит наткнуться на ее пылающий гневом взгляд. Ничего не могу с собой поделать, губы сами расплываются в улыбке. — Черт, солнышко, ты даже взбешенной выглядишь сногсшибательно.

В ее глаза вспыхивают искры, грозящие перерасти в настоящий пожар.

— Ты вообще в своем уме? — яростно шипит она.

— В своем уме? — возмущаюсь я, указывая в сторону, куда припустил тип. — Да он же вовсю с тобой флиртовал!

— И что?

У меня глаза на лоб лезут от подобной наглости, но прежде чем успеваю огрызнуться в ответ, Лайла снова толкает меня в грудь.

— Ты зарычал как неандерталец! «Моя»?«Моя» ? Я тебе не собственность, Эшфорд! — Лайла тяжело дышит, бушуя, точно яростный торнадо. — Идиот придурочный! — и проносится мимо меня дальше по коридору.

— Черт, — бормочу я себе под нос.

Рванув следом, громко зову ее по имени, совершенно не заботясь о зеваках: девушка, держащая меня за яйца, как раз толкает служебную дверь, ведущую на парковку для персонала на заднем дворе здания.

Дверь за спиной с грохотом захлопывается, и от этого звука хрупкая фигурка резко разворачивается. В глазах по-прежнему полыхает огонь; шагая навстречу, Лайла гневно тычет в меня пальцем.

— Как вообще смеешь вести себя так, будто я твоя гребаная собственность!

Я ничего не могу с собой поделать и тихонько усмехаюсь.

Зарычав, Лайла ударяет меня кулачками в грудь, но слабо, явно без намерения причинить боль.

— Какого черта ты надо мной смеешься?

— Никогда прежде не слышал от тебя ругательств. Ты для этого слишком милая.

— Что ж, когда дело касается тебя, вся вежливость летит к чертям! Господи, Киран, ты бываешь просто невыносим!

Прислонившись к стене здания, я упираюсь в нее подошвой ботинка.

— Не хочется расстраивать, любовь моя, но эта сцена только заводит.

Ее грудь тяжело вздымается, и Лайла отрицательно качает головой.

— Не делай так.

— Как «так»?

Она грозит мне пальцем.

— Не смотри на меня так.

— Это как же?

— Твои глаза. Они блестят.

Улыбка становится откровенно порочной.

— Считаешь, у меня глаза блестят, солнышка? — оттолкнувшись от стены, я медленно, шаг за шагом, надвигаюсь на Лайлу, гипнотизируя друг друга взглядами.

Она понемногу пятится, пока не упирается спиной в противоположную кирпичную стену переулка.

Неторопливо разведя руки, я упираюсь ладонями в стену по обе стороны от ее головы, забирая в ловушку.

— Я же знаю, тебе нравится мой взгляд.

Голос звучит глухо, с хрипотцой, переполненный тем вожделением, что распаляла во мне эта маленькая бестия весь вечер. Осознание того, что подобную сторону своей натуры Лайла обнажает исключительно передо мной, невероятно заводит. Весь остальной мир видит лишь милую, уравновешенную девушку, тогда как мне открыты абсолютно все ее грани.

Обхватив пальцами подбородок, чтобы Лайла не могла отвести глаз, я тяну:

— И я знаю, что ты соврешь, сказав, будто не приходишь от этого в восторг.

Я отчетливо слышу, как Лайла сглатывает. Медленно скользко пальцем вниз по ее шее, наслаждаясь тем, как губы едва заметно, почти неосознанно приоткрываются.

— Расскажи, — шепчу я. — В твоем драгоценном списке... есть хоть слово про бары?

Ледяные голубые глаза Лайлы ярко вспыхивают.

Я не спеша провожу пальцами по ее плечу и ниже по руке.

— Начинает ли зашкаливать пульс от одной мысли, что могу ласкать тебя здесь, когда как любой может выйти и застукать нас?

От резкого вдоха Лайлы по лицу расплывается кривая усмешка.

— Буду считать это согласием, — мурлычу я.

— Ненавижу тебя, — шипит она.

— Вовсе нет. Тебе до безумия нравится тепло, разливающееся внизу живота, да и судя по тому, как бедра подаются вперед, выискивая мои, ты хочешь этого ничуть не меньше.

— А если скажу, что не хочу?

Я резко отступаю; губы снова трогает кривая усмешка, когда Лайла едва не падает, а с губ срывается сдавленный стон.

— Я бы раскусил ложь по одному только этому звуку.

Она запрокидывает голову, не разрывая зрительного контакта; глаза сужаются, тогда как мои продолжаютблестеть .

Вряд ли Лайла догадалась: если в них загорается подобный блеск, значит, я хочу вкусить ее.

— Тебе кто-нибудь говорил, насколько невероятен секс из ненависти?

— Я тебя не ненавижу, — признается она.

— Нет?

— Нет, просто ты невыносим.

— Невыносимо хорош?

— Невыносимо самоуверен.

— Что ж, пусть и самоуверен, но я собираюсь сдержать обещание и заставить тебя кричать.

Смакуя каждую секунду, я медленно опускаюсь на колени, впитывая взглядом румянец на ее щеках, округлившиеся глаза и то, как вздымается грудь при резком вдохе. Положив ладони Лайле на бедра, я сажусь на пятки и не свожу с нее глаз, пока руки скользят все выше и выше, до самого края юбки.

— Что-то ты притихла, солнышко. Язык проглотила?

Ее губы приоткрываются, но секунду спустя смыкаются, стоит обнажить белье. Я подцепляю пальцем резинку трусиков, сдвигаю вниз и касаюсь нежной киски языком.

Голова Лайлы бессильно запрокидывается, ноги подкашиваются, едва я принимаюсь ласкать ее. Я вовремя подхватываю девушку, закидываю одну ногу себе на плечо, а вторую придерживаю свободной рукой, чтобы та не упала.

Растянуть бы удовольствие, помучить ее, подразнить, но я эгоистичный ублюдок и теперь, уже начав, остановиться просто не в силах.

Лайла – чистое блаженство.

Каждый прерывистый стон, каждый тихий всхлип превращают меня в заядлого наркомана.

Я отстраняюсь ровно на столько, чтобы тяжело выдохнуть:

— Прикуси губу, солнце. Я вот-вот исполню свое обещание.

Снова наклонив голову, я скольжу свободной рукой к самому ее центру, одновременно впиваясь губами в пульсирующий узел нервов. Ввожу палец внутрь, слегка сгибая его на полпути.

Не требуется много времени, чтобы отыскать ту самую точку и воплотить обещание в жизнь.

Из ее груди вырывается невольный крик.

Не сбавляя набранного темпа, я сменяю ласки на быстрые движения языка взад-вперед, наслаждаяськаждой чертовой секундой, пока Лайла исходит влагой.