Который час?Мне и вправду пора завязывать с фантазиями о Лайле прямо в раздевалке.

— Сегодня у нас мужской вечер. И пока никто не начал ныть: присутствие обязательно.

— А как же остальные? — подает голос Ирвинг. — Они же обидятся, капитан. Никто не любит становиться изгоем.

Джонсон отвешивает ему легкий подзатыльник и кивает Грейсону.

— Разобрались. Продолжай, капитан.

Я фыркаю, парни тоже изо всех сил давятся смешками, пока Ирвинг сверлит Джонсона убийственным взглядом. Грейсон лишь тяжело вздыхает.

— Собираемся только самым узким кругом, потому что, — он поворачивается ко мне, — к нам присоединится Эмми.

Я выгибаю бровь.

— Серьезно?

— Ага.

— Не хочу расстраивать, капитан, но тогда это уже не мужской вечер.

Теперь моя очередь сверлить Ирвинга убийственным взглядом.

Он шумно выдыхает и бурчит:

— Ладно, все, замолкаю.

— Музыка для ушей.

— Эй!

Джонсон качает головой.

— Его хватает ненадолго.

— Хорош издеваться над Ирвингом, — ворчит Грейсон. — Ведете себя как дети.

— Это тоже считается издевательством, капитан.

Грейсон игнорирует его и продолжает:

— Встречаемся здесь же в семь, так что отменяйте все планы.

Джонсон усмехается.

— С какой зайкой будешь отменять свидание, Ирвинг?

Тот показывает ему средний палец, но все же достает телефон. Кроме нас с Грейсоном, этого не делает только Валенти. Он перехватывает мой взгляд и слегка пожимает плечами.

Мы оба прекрасно знаем, почему у него нет планов на вечер пятницы.

— Разъезжайтесь по домам и приводите себя в порядок. У девочек тоже девичник, так что отмазки не принимаются, — добавляет Грейсон, закидывая сумку на плечо.

— Можно хотя бы узнать, во что я втягиваю свою прекрасную дочь?

— Нет, — бросает капитан через плечо и выразительно смотрит на Ирвинга. — И чтобы вели себя прилично. Никаких матов.

— Твою ж налево, — бубнит Ирвинг.



Все, что сказал Грейсон – это одеть Эмми потеплее. Ни слова больше я из него не вытянул, даже когда прижал к стенке на парковке. Видимо, он что-то шепнул Лайле, потому что, стоит переступить порог, Эмми несется ко мне на всех парах, уже упакованная в куртку, шарф, шапку и крошечные варежки.

Почему детская одежда такая милая?Варежки едва налезут мне на два пальца.

Я подхватываю дочь на руки и прижимаю к груди.

— Привет, малышка, как дела?

Вместо ответа она кладет щеку мне на плечо, а маленькие ручки тянутся к затылку, чтобы начать перебирать волосы. Я бросаю сумку на пол, наслаждаясь моментом. Еще два месяца назад возвращался в пустую квартиру, а теперь в моих руках крошечный комочек счастья, от которого сердце готово разорваться.

Проходя вглубь дома, я утыкаюсь подбородком в макушку Эмми. От ее тепла напряжение в груди начинает отпускать. Но улыбка медленно сползает, когда из кухни выходит Лайла и слабо улыбается.

— Привет, как прошла тренировка?

Хватает одного взгляда, одной доли секунды, чтобы понять: что-то не так. Она пытается расправить плечи и выдавить бодрую улыбку, но не выходит. Даже лицо бледнее обычного.

— Что случилось? — наклонившись, я прикладываю тыльную сторону ладони к ее лбу. Небольшой жар. — Ты заболела? Эмми притащила какую-то заразу с площадки и заразила тебя?

Лайла водит Эмми в парк каждый божий день, в любую погоду. Если идет дождь, они надевают очаровательные маленькие резиновые сапожки и плащи – парные, естественно, потому что Эмми всеми силами пытается превратиться в мини-копию Лайлы.

Это мои любимые фотографии из тех, что она присылает. Обе на площадке, и моя дочь смотрит на Лайлу с таким же обожанием, как и я.

Похоже, оба Эшфорда по уши влюблены в няню.

— Я в порядке, честно, — отвечает она, но все так же приваливается к дверному косяку, словно нет сил даже стоять.

Убрав руку с ее лба, я мягко беру Лайлу за подбородок и заставляю поднять голову, чтобы встретиться с ледяной синевой ее глаз.

— Не ври.

Сглотнув, она пожимает плечами.

— Просто чувствую себя разбитой. Наверное, простуда начинается. Вчера был дождь, может, мы с Эмми слишком долго гуляли.

Прежде чем успеваю осознать, что делаю, и остановить себя, я наклоняюсь и оставляю поцелуй на ее лбу.

— Иди ложись на диван. Я дома, так что можешь отдыхать. Сварю тебе куриный суп с лапшой.

Только отстранившись, я понимаю, что натворил.

Понимаю, что перешагнул черту, которую она сама же провела. Такого в списке желаний точно нет. У меня не было ни единой причины прикасаться к ней, но это показалось настолько правильным, что физически не могу заставить себя извиниться.

Впрочем, у Лайлу, видимо, нет сил даже ворчать. Она пару раз моргает, со вздохом отстраняется от косяка и плетется в гостиную.

— Не хочу все отменять, — слышу я тихий шепот.

— Отменять что?

Судя по тому, как Лайла напрягается, эта реплика точно предназначалась не для моих ушей. Она замирает, а затем медленно опускается на диван, словно из нее выпустили весь воздух.

— Девичник. Я не хочу все отменять.

— Белла поймет.

— Конечно, поймет. Просто... — она прикусывает губу, взгляд становится отстраненным, когда Лайла признается: — Я уже так давно не отменяла планы из-за болезни.

В тоне сквозит такая тоска, что я невольно выпрямляюсь. Эмми поднимает голову с моего плеча, и я шепчу ей на ушко:

— А почему бы тебе не сбегать наверх и не принести Лайле мишку, чтобы порадовать?

Карие глаза округляются – это единственное предупреждение перед тем, как она начинает извиваться, требуя опустить ее на пол. Я аккуратно ставлю дочь на ноги, и та срывается с места, как маленькая ракета. Что ж, я выиграл ровно две секунды наедине с Лайлой.

Обогнув диван, я опускаюсь перед ней на одно колено и кладу руку на лодыжку. Лайла свернулась в клубок, как крендель, подтянув колени к груди. Достаточно одного взгляда, чтобы увидеть это – дикий, первобытный страх в ее глазах.

— Не стану притворяться, будто понимаю, через что ты прошла в детстве из-за болезни. Но могу предположить: когда тело дает слабину, у тебя начинается... паника?

Она тяжело сглатывает, и я понимаю, что попал в точку.

Я отпускаю лодыжку, пододвигаюсь ближе и накрываю ладонью ее руку – ту самую, которая нервно теребит край футболки. Постоянная привычка, когда она волнуется.

— Лайла? — мягко зову я.

— Суперсила, — бормочет она и делает глубокий вдох. — Я ни разу не болела с тех пор, как вернулась, и да, меня это... пугает. А что, если это обострение? Как же Эмми?

Я хмурюсь.

— При чем здесь Эмми?

— Я не смогу за ней присматривать. Просто не будет сил.

Я вижу, как сильно это сжирает ее изнутри. Вижу ту бурю, что разрывает Лайлу на части, тысячи мыслей, проносящихся в голове. Крепко сжав руку, я наклоняю голову, чтобы поймать ее взгляд.

— Я всегда буду хотеть, чтобы именно ты присматривала за Эмми, и прекрасно понимаю, почему тебе страшно. Давай просто сосредоточимся на том, как чувствуешь себя в данную секунду, окей? Устраивайся поудобнее, а я позвоню Белле и предложу перенести девичник.

Лайла смотрит на меня настолько долго, так пытливо и изучающе, что чувствую себя микробом под микроскопом.

— Зачем ты это делаешь? — шепчет она.

— Делаю что?

— Заботишься обо мне, — она машет рукой в сторону лестницы, откуда как раз выбегает Эмми, сжимая в руке плюшевого ретривера. — У тебя есть Эмми, о ней нужно заботиться. А я всего лишь няня...

— Ты гораздо больше, чем просто няня, Лайла.

Гораздо больше, чем кажется, хочу я шепнуть.Ты – все для меня.

Эмми подбегает к дивану, протягивая медведя. Лайла захлопывает рот, проглатывая все, что собиралась сказать, и улыбается малышке.

— Ох, Эмми, милая. Хочешь, чтобы я ее обняла?

Эмми кивает, забирается на диван и прижимается к боку Лайлы. Я накрываю обеих толстым пледом.

И хотя желудок сводит от беспокойства за здоровье Лайлы, я не могу сдержать улыбку, глядя на своих девочек, уютно устроившихся на диване.