Была уже поздняя ночь, когда мы с мамой вернулись домой с моего дня рождения у Лекси. Мы сидели за бабушкиным деревянным столом, от стоящих перед нами кружек с кофе, клубясь, поднимался пар. Мои волосы, мокрые после душа, мочили мне плечи, но по крайней мере теперь они пахли яблочной свежестью, а не рвотой. Я чувствовала себя неловко в пижаме и все время тянула вниз халат, чтобы закрыть коленки. Было холодно. Я включила отопление, и нагревающиеся трубы пощелкивали.

– Тебе надо вытереть волосы. Простудишься.

– Не надо, заявившись после десяти лет отсутствия, говорить мне, что делать.

– Не надо. – Мама поднесла чашку к губам и подула. – Наверное, не надо.

– Зачем ты здесь?

– Поговорить.

– Я не хочу.

Мне не хотелось сейчас этим заниматься. Я чувствовала стыд и не знала точно, что заставляло меня его чувствовать: мои прошлые действия или теперешние слова. Я сделала большой глоток, чтобы попытаться смыть смущение. Горячий кофе ошпарил язык, и на глазах выступили слезы. Я вскочила на ноги, рывком отворила морозильник и, схватив с подноса кубик льда, сунула в рот.

– Ну, а я хочу. Родная, прости меня, что я уехала, но ты достаточно взрослая, чтобы понять. Дело не в том, что я от тебя отказалась. Я была нездорова. Мне было трудно справляться с тем, что произошло.

Что произошло. Меня словно распирало изнутри. Легкие давили на ребра. Кожа растягивалась. А потом я оказалась там, в прошлом. В том самом дне, который так старалась забыть.

Я проснулась, окутанная медовым сиянием, – это бледный солнечный свет сочился сквозь тонкие желтые занавески. Было рано. Наступил мой девятый день рождения, и я была слишком взволнована, чтобы спать. Я сбросила пижаму, натянула джинсы и джемпер, затем собрала волосы в хвост и зашлепала босиком вниз по лестнице. Мама уже была в кухне: под музыку, льющуюся из «Радио-2», она взбивала жидкое тесто для йоркширских пудингов, которые готовила на ланч.

– Доброе утро, – бросила я, проходя мимо открытой двери в кухню, и направилась в столовую, где играли на пианино.

Я села рядом с папой на потертый коричневый вращающийся табурет и прижалась головой к его плечу:

– Пойдем сегодня в парк, папа?

Он уставился на меня поверх очков:

– Тебе надо хорошенько попрактиковаться к экзамену, который будет на следующей неделе, Грейс.

– Мы можем попрактиковаться после обеда.

– Ладно, – улыбнулся он. – Позавтракай и потеплее укутайся. На улице холоднее, чем кажется из окна.

Я побежала в кухню и стала жевать тосты с пастой «Мармайт», а мама тем временем чистила к обеду пастернак. По радио группа «Электрик лайт оркестра» пела песню «Мистер голубое небо». Папа принес мне пальто и сапоги. «Эй, эй, настал прекрасный новый день», – подпевал он. Мы были готовы отправиться.

– Возвращайтесь к часу и не наедайтесь мороженым, – сказала мама.

– А то не будет вам пудинга, – хором ответили мы с папой. Мама поцеловала папу на прощание и вручила мне пакет с хлебом для уток.

Мы шагали, шурша по рыжим и коричневым опавшим листьям и сочиняя истории, моя маленькая ручка утопала в гигантской папиной руке. Колючий воздух покусывал лицо, но тело было плотно упаковано в стеганую куртку. Мы шагали по дороге в высоких непромокаемых сапогах, смело прыгая в кучи пожухлых листьев, устилавших тротуар. Каждая из них могла содержать вход в другой мир. Там будет параллельная вселенная, решили мы, с точными нашими копиями. «Только без животов», – сказал папа, похлопывая себя по округлившемуся животу.

В парке мы направились прямиком к пруду с утками и открыли пакет с засохшими корками.

– Я жертвую для вас хлебным пудингом, – сказал папа щелкающим клювами птицам. – Надеюсь, вы мне благодарны.

Я спряталась за его ногами, когда уток оттолкнул с дороги гусь. Неделю назад он ущипнул меня за палец. Хлеб скоро кончился, и мы направились к нашей обычной скамейке и стали смотреть, как отцы с сыновьями запускают по воде радиоуправляемые кораблики, оставляющие за собой пенные шлейфы, похожие на улиточные.

Папа достал пакетик клубничных конфет, и некоторое время мы сидели молча, с занятыми ртами. Колокола на церкви пробили двенадцать, и над холмом мелькнуло что-то желтое.

– Мороженое!

– Перебьешь аппетит.

– Только маленькое. Пожалуйста.

Папа поправил очки и кивнул, и я сорвалась с места, размахивая руками, как крыльями, оскальзываясь на влажной траве.

– Подожди меня у дороги, – крикнул папа.

Добравшись до вершины холма, я совсем запыхалась. Фургон был припаркован вторым рядом, и к нему уже выстроилась очередь. Я посмотрела налево и направо и бросилась через дорогу. Послышался визг тормозов. Что-то вспыхнуло серебром. Мои ноги приросли к месту. Мне никогда не забыть лицо водителя, его рот, застывший в беззвучном крике. Он отпрянул назад на сиденье, вцепившись обеими руками в рулевое колесо. Меня бросило в нестерпимый жар и в адский холод одновременно. А потом я куда-то полетела, переворачиваясь в воздухе, и стукнулась о землю. Я лежала, распростертая, на тротуаре, с порванными джинсами и ободранными ладонями. Позади меня на дороге лежал папа. Он оттолкнул меня, но сам теперь был неподвижен. Под его головой собиралась лужица крови. Разбитые очки валялись рядом. Осколки стекла поблескивали на солнце.

К папе подбежала женщина в ярко-красной шляпе.

– Кто-нибудь вызовите «Скорую»! – закричала она.

К тому месту, где лежал папа, сбегались люди, хватая друг друга за руки. Некоторые прикрывали ладонями рты, не в силах отвернуться, другие заслоняли глаза и глядели сквозь растопыренные пальцы, словно смотрели фильм ужасов.

Стояла тишина. Полное безмолвие. Даже ветер перестал гнать листья. Спустились голуби и принялись клевать рассыпанные конфеты, которые выкатились из папиных карманов. Я подползла к нему.

– Очнись, – прошептала я. Его невидящие глаза, карие, как у меня, смотрели на меня, словно стараясь передать последнее сообщение, которое я не вполне могла расшифровать. А потом воздух наполнился звуками сирен, возгласами «О боже» и «Вы видели?», меня завернули в кусачее оранжевое одеяло и затолкнули в заднюю дверь «Скорой».

Он не был мертв. Во всяком случае, не его тело. Но мозг погиб, так сказали врачи, и я никак не могла понять, как он может выглядеть точно так же, быть на ощупь точно таким же, хотя самая его сущность отсутствует. Куда она делась?

Мама дала согласие отключить аппарат жизнеобеспечения и уехала жить к сестре. Я почувствовала, что потеряла их обоих.

– Это была моя вина, – вздохнула я. – Неудивительно, что ты после этого не могла меня видеть.

– О, Грейс, ты правда так думаешь? Я была больна. Я жила с твоим папой с шестнадцати лет, мысль о том, чтобы продолжать жить дальше без него, оказалась невыносимой.

Мама протянула мне носовой платок, и когда ее рукав приподнялся, я кое-что заметила. Участок серебристой сморщенной кожи на запястье.

– Ты пыталась себя убить? – Во мне поднялась волна обжигающего гнева. – У тебя же был ребенок.

– У меня был нервный срыв. Дедушка нашел меня в ванне через пару недель после того, как мы сюда переехали. Бабушка отправила меня в клинику. Не хотела, чтобы я находилась рядом с тобой. Ей пришлось наблюдать нервный срыв у своей матери. Мы хотели тебя защитить. А когда меня выписали, я поехала жить к тете Джин. Я постоянно тебе звонила, родная, но ты все время вешала трубку, и я сдалась. Это было неправильно. Прости меня.

– У тебя были «нервы», говорила бабушка. Я думала, это означает, что я действую тебе на нервы.

– Я была неспособна о тебе заботиться.

– А потом? Тебе стало лучше?

– Прошло много времени, прежде чем я почувствовала себя способной снова быть твоей матерью, но к тому времени ты прочно укоренилась здесь. Школа. Чарли. Ты была счастлива. Мы говорили о том, чтобы мне переехать сюда, но я знаю бабушку. Она бы без конца суетилась, вмешивалась бы во все до мелочей, и я бы никогда не чувствовала себя по-настоящему твоей матерью. Ты даже не желала разговаривать со мной по телефону. Я уехала обратно в Девон. Там я чувствовала себя ближе к твоему отцу.