Я ежусь, как ребенок перед директором школы, и выше подтягиваю одеяло.

В комнату торопливо входит дедушка, вытирая руки о темно-коричневые вельветовые брюки.

– Прошу вас, садитесь, джентльмены.

Мужчины усаживаются в кресла, но не откидываются на спинки. Они сидят, вытянув перед собой длинные ноги, и от этого комната кажется маленькой и тесной.

Слышится звон фарфора – это бабушка раздает чашки и блюдца, разливает чай из фирменного чайника «Роял Далтон», который приберегает для особых случаев. Колечки, которые я грызла, убираются, заменяясь темно-шоколадным печеньем, которое никто не ест. Я жду начала опроса, нервно засовывая пальцы в дырки вязаного одеяла.

– Во сколько вы пошли спать в ночь пожара, Грейс?

Я не могу точно припомнить и чувствую, как к лицу приливает тепло, словно мне есть что скрывать.

– Около одиннадцати, думаю, – хрипло произношу я, и дедушка придвигается ближе ко мне и передает стакан воды.

– Был еще кто-то в доме, кроме вас?

– Нет.

– А когда вы ушли из гостиной, все было выключено? Все выглядело нормально?

– В ней воспитали бережное отношение к электричеству, – говорит бабушка.

Я беру дедушку за руку.

– Мне показалось, что я все выключила, задула свечи… – Я внимательно изучаю ковер. Дедушка стискивает мои пальцы.

– Где были свечи?

– На каминной полке.

– Пожар зародился в корзине для бумаг рядом со столом. Были поблизости какие-нибудь свечи или источники возгорания?

– Нет.

– В корзине для бумаг обнаружена спичка – вы курите, Грейс?

– Нет. – Я мотаю головой, стараясь отогнать растерянность. – Я не держу в доме спичек, никогда ими не пользуюсь.

– Вы знаете, что в расположенной в прихожей пожарной сигнализации, которая реагирует на появление дыма, не было батарейки?

– Нет…

– Она там была, – вмешивается дедушка. – Я регулярно это проверяю, только две недели назад ее менял. Там была батарейка «Дюрасел». Ради спокойствия лучше взять подороже.

– Дом был заперт, когда вы ложились спать?

– Да. Я проверяла двери несколько раз.

– Пожарным пришлось вламываться.

– Не понимаю.

Мик снимает очки в серебряной оправе. Его глаза встречаются с моими.

– Мы считаем, что пожар был устроен намеренно. Тот факт, что дом был заперт, когда вы пошли спать, и продолжал быть запертым, когда приехали мы, показывает, что поджог осуществил либо тот, кто уже был в доме, либо тот, у кого были вторые ключи. На парадной двери была накинута цепочка, поэтому поджигатель вошел другим путем. У кого есть ключи от задней двери, Грейс?

Я холодею, и волоски встают дыбом у меня на затылке и на руках.

– Анна, – шепчу я. – У Анны.

Дедушка выхватывает из кармана носовой платок и промокает бабушке глаза. Она отбирает у него платок и говорит:

– Спасибо, у меня и так хватает морщин, чтобы ты еще растягивал мне кожу.

Дедушка корчит рожу у нее за спиной. Несмотря на ощущение, что все изменилось, утешительно думать, каким бы наивным это ни казалось, что есть вещи, которые никогда не изменятся.

По радио невнятно объявляют, что мой поезд вот-вот отправится. Чемодан у меня маленький, но тяжелый, и я напрягаюсь, чтобы его поднять. Похлопываю себя по карману, чтобы еще раз убедиться, что билет на месте.

– Тебе необязательно ехать, – говорит бабушка. – Эта Анна меня не пугает.

– А должна бы.

– Ты могла бы остаться, – говорит дедушка.

– Лучше не надо. Пусть полиция сначала ее поймает. – Я обнимаю их одной рукой. – Пришлю вам эсэмэску, когда доеду.

Я закидываю багаж в вагон, одновременно крутя головой, чтобы удостовериться, что за мной не следят, а потом стою в дверях вагона, оценивая взглядом других пассажиров – не мелькнут ли где блестящие белокурые волосы. Удовлетворенная тем, что Анны в вагоне нет, я отодвигаю брошенную кем-то газету с сиденья, припорошенного сигаретным пеплом (несмотря на болтающиеся на окнах таблички «не курить»), и сажусь. Пол серый от грязи. Я ставлю сумочку на колени, а чемодан – на соседнее сиденье. Двери задвигаются, запирая в вагоне застоявшийся воздух, пропитанный дымом, духами и запахом пота. Я выглядываю из испещренного мутными потеками окна и машу рукой.

Поезд грохочет, трогаясь с места, а потом стучит, набирая скорость. Я прислоняюсь головой к грязному стеклу и смотрю, как мимо проносятся поля. Книга, которую я приготовила для путешествия, остается неоткрытой, а я сижу, погруженная в свои мысли, пока мы не прибываем на вокзал Кингс-Кросс. Поезд подъезжает к перрону, я встаю и собираю вещи, качаясь из стороны в сторону и напрягая ягодицы, чтобы придать себе устойчивость. Высаживаюсь, крепко сжимая в руках ручки багажа, пока меня со всех сторон толкают плечами – каждый дюйм пространства кажется заполненным людьми. Я вздрагиваю при каждом толчке, страшась, что это Анна. Кто-то кладет руку мне на плечо. Я резко оборачиваюсь и вскрикиваю.

– Это я. – Эсме обхватывает меня изящными руками, крепко прижимает к себе. Она сильнее, чем кажется на вид. Теперь нас осталось только двое. Я не видела ее со времени похорон Чарли, но не обнимаю в ответ, полная решимости не проявлять эмоций на людной платформе. Боюсь, что если моя скорбь вырвется на свободу, то сможет затопить весь город, поглощая все на своем пути, – такой непомерной она ощущается.

– Теперь ты в безопасности, – шепчет она, и я стараюсь думать о чем-нибудь радостном, чтобы не дать себе заплакать.

– Давай отвезем тебя домой. – Эсме забирает у меня чемодан, и я рада, что кто-то берет командование на себя. Путешествие меня утомило. Вероятно, я еще не совсем оправилась после пожара.

Эсме ориентируется в подземке с уверенностью, которая не соответствует образу робкой девочки, какой она была когда-то. Обессилев, я тяжело опускаюсь на сиденье и глазею на карту на стене. Красные, синие, зеленые макаронины вьются через город. Это еще одна вещь, смысл которой я не могу уловить, – таких вещей набирается целый список. Покачивание поезда умиротворяет, и я зеваю.

– Следующая остановка наша. – Эсме похлопывает меня по коленке.

Я встаю и, пошатываясь, хватаю Эсме за руку, чтобы не упасть. Оглядываюсь, но никто на меня не смотрит, и эта анонимность успокаивает. Мы шагаем по замусоренным улицам. Я тесно прижимаюсь к Эсме, вздрагивая от какофонии сигналящих машин. Вдыхаю запах выхлопных газов и фаст-фуда и тоскую по чистому деревенскому воздуху.

Эсме замедляет шаг и останавливается перед рядом магазинчиков.

– Дом, милый дом. Пусть тебя не смущает его внешний вид. – Слева от прачечной самообслуживания находится облупившаяся, покрытая граффити канареечно-желтая дверь. Эсме вставляет ключ в замок, поворачивает, а затем пинает нижнюю часть двери. – Она всегда заедает.

Мой чемодан стукается о стены узкой лестницы. Несмотря на свисающую с потолка голую лампочку, на лестнице так мрачно, что я напрягаю зрение, чтобы что-то видеть. Эсме отпирает массивную серую дверь на верхней площадке, и мы на месте.

Квартирка маленькая, как спичечный коробок, со вкусом декорированная в кремовых тонах. Эсме унаследовала от матери-парижанки умение создавать непринужденную элегантность. Гостиная, столовая и кухня – это всего лишь крохотные сектора одной и той же комнаты. Эсме в четыре шага пересекает комнату, подходит к окну и поднимает оконную раму. Теплый воздух смешивается с еще более теплым.

– Тебе повезло, что ты приехала весной. Сушилки в прачечной выделяют тепло, и в квартире всегда жарко. Это приятно зимой, но совершенно невыносимо летом. Впрочем, я редко бываю здесь днем. Осмотрись, пока я буду готовить чай. – Эсме проходит в кухонную зону. – Можешь забирать себе спальню, дорогая, я лягу на диване. – Эсме одной рукой отмахивается от моих протестов, а другой достает из буфета черные глянцевые кружки.

Я открываю первую из двух дверей, ведущих из гостиной. В ванной стены выложены белой плиткой, а пол похож на шахматную доску. Дверь можно закрыть, только если встанешь между раковиной и унитазом. Мне кажется, что, если я вытяну руки в стороны, то смогу коснуться противоположных стен. Поблескивает душевая кабинка. Там полным-полно всяких средств косметической компании «Молтон Браун», и я внезапно чувствую себя грязной после путешествия. Двигаюсь дальше.