– А как же Анна?

– А как же мы? Мы давно этим не занимались.

Он спускает мои пижамные брюки, и мои ногти царапают ему спину, а я закусываю щеку, чтобы удержаться от крика. Глотаю кровь, темную и соленую. Все кончено за несколько минут, но я пьяна от облегчения, что он по-прежнему меня хочет. Что я по-прежнему хочу его.

Дэн садится в кровати, отводит волосы с моих глаз.

– Я соскучился.

– Я тоже. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Он проводит большим пальцем по моим губам. – Может, повторим попозже?

– Можно.

– Нам надо взять перерыв. Поехать на длинный уик-энд к твоей матери. У меня есть переработанные часы. Погуляем у моря, поедим рыбы с жареной картошкой.

– А как быть со всей этой кутерьмой в детском саду?

– Сейчас мы все равно ничего не можем сделать. По крайней мере сигнал в тех краях, у твоей мамы, такой слабый, что ты не будешь каждые пять минут проверять «Твиттер».

– Я позвоню ей попозже и договорюсь.

Мы целуемся на прощание – настоящий долгий поцелуй, не те короткие чмоканья, к которым мы привыкли за последнее время. Нелепо думать, что при всех неприятностях на работе я могу быть счастлива, но я действительно чувствую некоторое облегчение. Чувствую себя частью команды. Я знаю: что бы ни случилось, мы с Дэном будем справляться с этим вместе.

Передо мной простирается свободный день, и я решаю сделать весеннюю генеральную уборку. Бесси Смит поет хрипловатым голосом «Пессимистичный блюз», и я тоже напеваю под музыку, приподнимая диван, чтобы пропылесосить под ним. Там столько шерсти, что из нее можно сделать новую кошку. Кто-то постукивает меня по плечу, и я подскакиваю от испуга.

Оборачиваюсь. Анна у стены выключает пылесос, а я вытаскиваю из ушей микронаушники. У нее за спиной стоят двое полицейских.

Комната наклоняется и плывет, и мне кажется, что я на машине времени попала в прошлое.

– Что-то с Дэном?

– Грейс Мэтьюз? Я констебль Данн, а это констебль Уайт. – Мне показывают полицейский значок. Я молча киваю, прижав руки к щекам.

– Вы не против рассказать нам, где вы были вчера вечером?

– Вчера вечером? – Мой голос надламывается. Я провожу языком по сухим губам и начинаю снова: – Вчера вечером? Я была здесь.

– С вами кто-нибудь был?

– Нет. А что?

– Я так понимаю, вы работаете в «Маленьких желудях»?

Я киваю.

– Вчера вечером кто-то разгромил помещение.

– Что? Кто?

– Именно это мы и пытаемся выяснить. Признаков взлома не было, тот, кто это сделал, вероятно, имел ключ. У вас есть ключ, мисс Мэтьюз?

– Да. – Вместо голоса у меня лишь слабый писк.

– Вы не могли бы проверить, до сих пор ли он у вас?

Я иду в прихожую, полицейские за мной. Беру связку ключей и выбираю тот, что от «Маленьких желудей».

– Вот.

– Мы бы хотели, чтобы вы проехали с нами в участок и дали показания. Не могли бы вы надеть обувь?

Анна приносит мои кроссовки. Со второй попытки я просовываю в них ноги, но руки так трясутся, что я не могу завязать шнурки.

– Позволь мне. – Анна наклоняется и завязывает их. – Хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонила?

Я тупо смотрю на нее:

– Не знаю.

– Мисс Мэтьюз? – Констебль Уайт открывает входную дверь. Я выхожу и иду мимо клумбы с проклевывающимися нарциссами и колокольчиками к полицейской машине.

На пороге своего дома стоит миссис Джонс.

– Все в порядке, Грейс?

Я не отвечаю.

Забираюсь на заднее сиденье, с трудом веря, что я снова в полицейской машине. Воспоминания проносятся мимо, вместе с деревенскими видами, которые я обычно нахожу столь успокаивающими. Сегодня они выглядят холодными и враждебными. Я закрываю глаза, и в голове у меня вспыхивает фраза из «Твиттера»: «Грейс место в тюрьме».

Сыпал легкий снежок, и затянутой в перчатку рукой я стряхнула его с ветрового стекла. Бабушка и дедушка купили мне на Рождество подержанную «Фиесту», и мне она очень нравилась. Она была серой – цвета плесени, как сказал Дэн.

За «дворник» было засунуто письмо. Кожа покрылась мурашками, и я оглянулась, проверяя, не следит ли кто за мной, прежде чем скомкать конверт и засунуть его в карман. Со времен обувной коробки «подарков» больше не было, но письма продолжали приходить, с каждым разом все более угрожающие. Я старалась не брать в голову, но это было трудно. Я не понимала, почему Шиван продолжала это делать, но по крайней мере была избавлена от необходимости каждый день видеть ее в школе.

В окне гостиной дернулась занавеска, и я увидела выглядывающее из-за нее изрезанное морщинами бабушкино лицо. Я выдавила из себя улыбку и помахала ей. Я скрывала от нее эти письма, она и так достаточно волновалась из-за моего вождения, и я не хотела, чтобы и мама о них узнала. Было приятно, что она проводит Рождество с нами, но наши отношения были все еще новыми. Хрупкими. Я не хотела, чтобы что-то создавало дополнительную нагрузку. Боялась снова ее потерять, поэтому лучезарно улыбалась маминым шуткам, не затрагивая в наших разговорах серьезных тем.

С напряженной, как камень, спиной я сидела, вцепившись в руль, пока моя машина, пыхтя, двигалась по деревне. Дэн находил забавным то, как я неизменно придерживаюсь минимальной скорости, но его водительский стаж был на год больше моего. «Черепаха всегда в конце концов доберется до места», – говорила бабушка. Несмотря на то что дороги были пустынны, перед поворотом на улицу, где жила Чарли, я подала световой сигнал.

Не выключая мотор, я посидела некоторое время в машине, проверяя зеркала, чтобы удостовериться, что за мной никто не следит, и только потом вышла и торопливо зашагала по дорожке. Я постоянно нервничала, вздрагивая от самых незначительных вещей: от теней, отбрасываемых в мою спальню деревом в палисаднике, от лая собак. Я пыталась уверить себя, что письма не могут меня задеть, но тревога накрепко поселилась в моем желудке, оставляя мало места для еды. По крайней мере я теряла вес.

Я потопала ногами по деревянному полу, отряхивая с ботинок ледяные кристаллы.

– Это я! – крикнула я, направляясь в кухню. Лекси не могла себе позволить постоянно отапливать «весь чертов дом целиком», но на кухне пощелкивал тепловентилятор, то включаясь, то выключаясь, в попытке регулировать температуру.

– Вот, получила еще одно. – Я бросила конверт на стол и тяжело опустилась в неудобное деревянное кресло.

– Что в нем говорится? – Чарли подхватила его. – Ты его еще не открыла? – Она вскрыла конверт, вытащила из него разлинованный лист формата А4 и развернула его.

«УЕЗЖАЙ, А НЕ ТО ПОЖАЛЕЕШЬ». Буквы были неровные, вырезанные из журнала, точно так же как во всех других письмах.

– Проклятая Шиван. – Чарли швырнула письмо на стол.

– Она говорит, это не ее рук дело.

– А что ей еще говорить? Кто, кроме нее?

– Это тебе. – Лекси поставила на стол выщербленную кружку чая с молоком. Я прижалась к спинке кресла, отвернувшись от ее пропитанного перегаром дыхания. Она подвинула ко мне пачку печенья, рука у нее при этом так сильно дрожала, что было удивительно, как это печенье не раскрошилось.

– Должно быть, это чертовски ужасно. Не знаю, как у тебя получается концентрироваться на экзаменах.

– У меня и не получается, – зевнула я.

Лекси взяла в руки письмо.

– Почему бы тебе…

– Почему бы мне что?

– Не уехать? Я имею в виду не навсегда, но ты могла бы пожить у своей матери в Девоне, пусть эта Шиван поостынет.

– Нет. – Я даже помыслить не могла о том, чтобы уехать далеко от Дэна. – Это все только слова. Они боли не причинят…

– И она не хочет оставлять Дэна. За последние недели я ее почти не видела, – сказала Чарли и была права. – Ты превращаешься в одну из тех девчонок, которые бросают своих подруг, когда у них появляется парень.

– Нет, я просто…

– Ты выглядишь чертовски измученной, Грейс.

– Верно, но это важный год. У меня экзамены. Я в состоянии справиться с этими письмами.