Но самая главная причина того, что девушка не смогла принять ни Сампсу, ни Огонька, заключалась в другом. Она не могла доверять никому из них до конца. Белоснежка считала, что любой из них мог быть Тенью. Эти мысли были у нее недолго в Сяркянниеми, но все же она подозревала обоих своих поклонников, и после этого у нее остался неприятный осадок. Это говорило о том, что полного доверия ни к одному из молодых людей у нее нет. А как можно быть с человеком, которому не доверяешь, которого хотя бы чуть-чуть подозревала в способности совершить подобные зло и жестокость? Как можно после этого смотреть такому человеку в глаза? С тем, о ком возникают такие мысли, отношения не построишь.

Слезы продолжали течь, и Белоснежка дала им волю.

У этих слез было так много причин…

Она оплакивала умершую сестру, по которой не могла скорбеть много лет.

Оплакивала свою семью, в которой никогда не будет теплых, доверительных и близких отношений, какие бывают в других семьях.

Оплакивала те счастье и любовь, от которых была вынуждена отказаться.

Оплакивала надежду когда-нибудь перестать быть одинокой.

Звездное небо казалось таким близким… Мерцающий свет далеких солнц приносил утешение. Вселенная огромна, а Белоснежка – лишь частичка мироздания. Внезапно ей стало лучше, и слезы перестали течь у нее из глаз. В этой Вселенной все рано или поздно станут одинокими – и в то же время никто не будет одинок. Все вернется к своим истокам. И Белоснежка всегда будет сильной и слабой одновременно, как кристаллы и камни, как волны и камыши, трава и опавшие листья, жар солнечного ядра и холод космоса…

Она многослойна, ее прошлое разветвляется на множество направлений, как старая-старая сказка. Ее жизнь начинается задолго до слов «жили-были» и продолжается после «и жили они долго и счастливо до глубокой старости». На самом деле в сказках рассказывается не все. Все сказки повторялись много раз и в разной форме. Никто не жил долго и счастливо до глубокой старости. И никто не жил несчастливо. Все люди во Вселенной и счастливы, и несчастны одновременно.

Таким был мир Белоснежки. В его тьме находилось место пылу и страху, безнадежности и восторгу. Его воздух плотно наполнял легкие девушки. В объятиях звездного неба она становилась более цельной. Становилась свободнее. Белоснежка прижала ладони к заснеженной земле, и ей вдруг захотелось превратиться в снег, стать частью их танца, раствориться в нем, слиться с другими снежинками…

Легкий порыв ночного ветра всколыхнул парк, задвигал черными ветвями деревьев и их тенями на снегу.

Все дышало и пульсировало вокруг Белоснежки, как будто где-то рядом билось одно-единственное, общее для всего в мире сердце. Ее сердце.

Кремона, 1970

Торопясь в школу, где ее ждал сын, женщина мучительно размышляла, как поступить: прислушаться к своему материнскому инстинкту или, как она и делала до сих пор, довериться докторам, поскольку, по ее разумению, те все-таки лучше ее разбираются в вопросах жизни и смерти.

Выбор тяжелый. Она работала медицинской сестрой в больнице и до некоторых пор не допускала даже мысли о том, что у пациентов может быть иная цель в жизни, чем обязательное исполнение предписанных процедур, какими бы болезненными они ни были и какими бы бесполезными им ни казались. Первые сомнения у нее зародились, когда заболел муж и ни один из докторов не смог ему помочь, несмотря на активное лечение, операции, затянувшееся выздоровление, постепенно перешедшее в агонию, еще более затянувшуюся. Вдовство означало для нее переход в новый мир, сотканный из неуверенности в будущем, и этот новый мир оказался суровым, унижающим ее достоинство, – не только из-за долгов, которые предстояло выплачивать, стоптанных туфель и утраты искренней веры в науку. Самое страшное, что медицина оказалась бессильной, потерпела неудачу, и это заставляло ее страдать от мысли, что нечто подобное может произойти и в случае с ее сыном, и она останется совсем одна.

Мысли путались, и, чтобы привести их в порядок, она, чуть замедлив шаг, закурила сигарету. Сразу же на память пришел муж, который терпеть не мог, когда она курила на улице: он считал это неприличным. Воспоминания отозвались острой болью, и она с усилием прогнала их от себя.

Она не могла решиться доверить сына докторам, хотя все они и были уверены в первичном диагнозе, который поставили после недельного обследования. В ответ на ее настойчивые вопросы они указывали на странные симптомы, связанные с его поведением во сне. Это правда, она и сама не раз замечала, что сын часто просыпается среди ночи и ведет себя необычно, что пугало ее до смерти. Иногда она обнаруживала его в темноте какой-нибудь комнаты сосредоточенно перебирающим вещи в выдвинутом ящике шкафа или шарящим по углам, словно он обследовал незнакомую территорию, – на следующее утро он ничего не помнил.

Сомнамбулизм. Такое бывает с детьми в период созревания, она уже о таком слышала, а ее сын к тому же испытал сильный шок – смерть отца. Но невролог посчитал, что все это – симптомы более серьезного заболевания и повод для основательного беспокойства. По его словам, данный вывод подтверждался томограммой, демонстрировавшей нечто странное. Он не мог пока сказать ничего конкретного, кроме того что речь, скорее всего, может идти о чем-то похожем на эпилепсию. О чем-то аномальном. О чем-то таком, чем в конце концов обернулась язва ее мужа.

Остановившись перед входом в школу, где уже ожидали детей несколько родителей, женщина приняла окончательное решение. Ее сын абсолютно здоров, и, если у него и есть кое-какие проблемы, они справятся с ними. Самостоятельно, без посторонней помощи.

Ее сын стоял на крыльце. Увидев мать, он побежал ей навстречу.

Фасад трехэтажного дома номер четыре по улице Тибальди, серый и безликий, был сжат двумя зданиями, намного более высокими и такими же серыми и безликими. Прильнув глазом к щели между створками деревянных, окованных железом ворот, я смог разглядеть небольшой сад во дворе. Заросший зеленым мхом каменный фонтанчик бил жизнерадостной струей, а по ежику подстриженной травы разгуливала пара лебедей. Остальное было затянуто вьющимся диким виноградом, и воображение дорисовало картинку: где-то там, за шпалерами, в собственном пруду хозяин дома в этот момент занимается виндсерфингом. Машинально я огладил свой выходной костюм, словно отряхивая пыль, а вместе с ней ощущение своего несоответствия данному месту. У меня уже имелся опыт работы на толстосумов, но предстоящая встреча с клиентом, который, по мнению Вале и моего Компаньона, должен стать очередным моим подопечным, почему-то заставляла ощущать себя Золушкой в ожидании милостыни. Будь моя воля, я бы держался как можно дальше от этих «лордов», но никто не удостоил меня чести поинтересоваться, что я думаю по этому поводу.

Всего несколько часов назад, едва проснувшись, я обнаружил в записке, которую ежедневно приклеивает на холодильник мой Компаньон, приказ прихорошиться и явиться на место нашей обычной встречи с Вале, чтобы поговорить с ней о предстоящей работе. После короткой ревизии моего сильно отощавшего кошелька я вздохнул и решил подчиниться. Приведя физиономию в порядок и надев свой слегка потрепанный, цвета болотной гнили костюм, я направился в бар «Мотта» на площади Дуомо, чтобы подождать в нем свою дорогую подружку. Хотя, как мне казалось, я в своем наряде выглядел франтом, ни одна из проходящих фотомоделей не обернулась, чтобы восхититься моим великолепием. Только официант, открыв рот, с удивлением посмотрел на меня, поскольку привык, что я появляюсь в его заведении в одной и той же спортивной куртке или, что уже было вершиной элегантности, в невзрачном плаще возрастом старше меня.