– Я просто… никогда не видела зараженных. Только в старых учебных фильмах. Но с такой картиной болезни…

Петра и медсестра посмотрели друг на друга.

– Мы обе знаем, чем все это кончится.

Мальчик еле дышал, его смуглая кожа была почти серого цвета с маленькими твердыми гнойниками на лице. Через пару дней они прорвутся желтой вонючей жидкостью. Ей так хотелось дотронуться до мальчика. Коснуться этого хрупкого тельца, лежащего под пластиковым колпаком. Выказать хоть немного человеческого сострадания. Потому что она знала, что его ждет.

– А отец?

Медсестра покачала головой.

– Всю семью изолировали. Ни у кого нет признаков заражения. К счастью.

Петра увидела, как та нахмурила лоб под забралом. Как будто сомневалась, стоит ли продолжать.

– Когда мальчик прибыл, у него были признаки… травмы. Трещины в нескольких ребрах. Мать сказала, что он просто пришел из школы весь избитый, перед тем как они с отцом уехали в Сомали. Она утверждает, сын не захотел рассказывать о том, что произошло. Мы… не совсем уверены в обстановке в семье.

– Понимаю, – ответила Петра.

Пройдет где-то от двадцати четырех до сорока восьми часов, и лоскуты кожи начнут отделяться от ослабевшего тела. Внутренние органы начнут разрушаться, чтобы вскоре полностью перестать функционировать. Боли будут страшные. Но сознание мальчика, его мозг, останутся ясными. До последнего.

Петра знала все это. Она эксперт по этой болезни. По этому вирусу, с которым она надеялась никогда не столкнуться.

– Мы читаем ему. И поем. Он получает положенное количество обезболивающих, – сказала медсестра.

Может быть, им следовало дать ему чуть больше, подумала Петра Юханссен.

Потому что она знала, что его ждет.

В шлюзовом отсеке распылили дезинфицирующую жидкость, с них сняли желтые костюмы и упаковали для уничтожения. Петра заглянула в окно лаборатории. Пусто и мутно. Комнату заполнили газом. Три дня пероксида водорода высокой концентрации. Человек? Он бы не выжил тут ни минуты. В этом разница между вирусом и человеком.

Директор Института общественного здравоохранения провел ее в переговорную. Она почувствовала холодное дуновение из окна. Трое ожидавших ее мужчин поднялись. Сердце забилось быстрее, и ее рука была влажной, когда они здоровались. Двоих из них она знала из телевизора. Третьего – понаслышке. Первый – министр здравоохранения. Второй – лидер оппозиции в Стортинге. Лидер правой партии «Хейре» Симон Рибе. Третий, мужчина с окладистой бородой, – начальник собственной службы безопасности премьер-министра. Это он отвечает за готовность к чрезвычайному положению.

– Петра Юханссен – заведующая Норвежской биолабораторией в Хортене, – начал директор. – Наш лучший эксперт по этому вирусу. Я попрошу ее немного рассказать о том, насколько это необычная ситуация.

Она не была уверена, стоит ли ей присесть, и осталась стоять.

– Это, – начала она, – … самая страшная болезнь.

Вот. Она сказала это. Но увидела по их лицам, что они не поймут.

Исмаилу Салебану исполнилось одиннадцать лет за день до смерти. Он отправился на вечный покой одним солнечным днем в середине сентября. Крупный ворон балансировал на ветке дуба рядом с могилой, но когда мужчины начали забрасывать ее землей, он взлетел и исчез.

Под тем же деревом стояла и Петра Юханссен. Она накинула на голову шаль и оделась в черный костюм. Чтобы проявить уважение, подумала она, стоя дома перед зеркалом. Поездка сюда заняла больше часа, и Петра все же не осмелилась подойти к скорбящим. И тем не менее она не жалела о том, что пришла сюда.

Маленькая группка сомалийских женщин стояла в нескольких шагах от мужчин. Одна из них очевидно была матерью мальчика. Ее плач не оставлял никаких сомнений в этом. У Петры тоже есть дети, девочки-близнецы, и ей не пришлось даже делать усилий, чтобы понять это страдание. Она живо представила себе, каково это стоять одетой в защитный костюм, в колпаке с пластиковым забралом на голове и резиновых перчатках и смотреть, как твой ребенок, который еще пару дней назад был так полон жизни, медленно угасает. Она подумала о безграничном горе осознания неизбежности, когда мать в какой-то момент перестала молиться о том, чтобы сын выжил, и стала молиться о его смерти.

Петра не была там, не видела этого, но знала, что все так и было.

Когда скорбящие пошли к парковке, одна из женщин, державшаяся позади, остановилась рядом с Петрой. Молодая, чуть за двадцать, одетая в светлые тона. Они обе посмотрели на могилу.

– Вы знали Исмаила?

Петра почувствовала приятный сладкий аромат духов. Сама она ничем подобным никогда не пользовалась, только дезодорантом без запаха. В лаборатории это запрещается. Она протянула руку и представилась.

– Нет. Я познакомилась с ним только после того, как он заболел. Он… меня это потрясло. Я не хотела мешать вам.

– Вы знаете, от чего он умер?

Женщина повернулась к ней.

– Нам выдали только урну. Почему они сожгли его?

Петра покачала головой.

– Я не знаю.

Женщина посмотрела на нее, и Петре стало стыдно за ложь.

– Вы не мешаете, – сказала та.

Ворон вернулся. Блестяще-черный, он кружил над ними в ярко-голубой небесной вышине.

Петра сняла шаль, свернула ее и положила на нагревшуюся от солнца крышу машины. Стала проверять мобильный, вдруг кто-то пытался ей дозвониться, и поэтому не заметила черную «Ауди», пока та не поравнялась с ней. Затемненное стекло беззвучно опустилось, и в окне показалась крысиная морда мужчины.

– Помни о своем обещании, – сказал он, приложив указательный палец к губам.

Петра не узнала его. Но она сразу поняла, кто его послал.

Вот и пришла зима. На разломанном дереве только кора крепила к стволу ветку, упавшую в реку. Там она крепко примерзла, согнувшись дугой. И дерево, и лед были покрыты толстым слоем снега. Посередине реки Акерсэльва оставалась только узкая полынья. Фредрик Бейер взглядом следил за журчащей водой. Внизу, у моста Саннербруэн, река расширялась, и там, в глубине гранитного свода, висели сосульки величиной с палец в ожидании потепления. И только тогда они начнут расти и становиться большими, пока под своей тяжестью не оторвутся и не поплывут к водопаду, который только называется Верхним, а на самом деле находится на двести метров ниже, и там разобьются.

Пешеходная дорожка была почищена и посыпана. Сугробы желтели от мочи. Фредрик замерз, но не торопился идти. Он знал, что его ждут в квартире Леонида Гусева. Кафа Икбаль, Себастиан Косс и Андреас Фигерас. Но Фредрик мерз и не двигался с места.

Почему Андреас не ответил тогда, когда они звонили?

Водитель эвакуатора никак не мог найти их, и Андреас пошел его встретить. В шуме мотора он не услышал звонок.

Фредрик набрал в ладонь снега и начал мять его. У него не было никаких причин не верить Андреасу. Никаких, кроме тлеющего неприятного ощущения.

Было и еще кое-что. Пока Кафа стояла, склонившись над ним в коридоре, ее шарф соскользнул. И он точно знал, что увидел. Сине-желтые синяки на ключицах и шее. Когда он спросил, она засмеялась. Сухим холодным смехом. Он даже не помнил, что она тогда ответила. Какой-то несчастный случай.

Фредрика знобило, но не из-за холода. Его трясло, потому что он боялся. Самого себя. Неужели он теряет хватку? Та ночь с таблетками. В ту ночь над ним кружились звезды снов и страха, реальности и тоски. Он лежал на улице. Свет от фонарей превратился в капли дождя, или пепел, или снежинки, они смешивались с его потом, растекались по коже и затекали в нос и рот, а он втягивал носом и слизывал все это с усов и уголков рта.

Неужели он больше не может отличать правду от лжи? Факты от фантазий? А что, если Кафа и Андреас говорили правду? И сомнения – всего лишь эхо его запутавшегося разума?