– И еще она обещала помочь мне с одним важным делом. – Голос Чарли смягчился. – На самом деле, мам, мне нужно…

– Вот зараза! – воскликнула Лекси, когда ее кружка грохнулась на пол. Она схватила серую тряпку, которая когда-то могла быть белой, и, опустившись на колени, стала промокать кофе. Потом встала и выжала тряпку. Грязного цвета жидкость потекла на наставленные в мойке тарелки с засохшим кетчупом.

– Мы, пожалуй, пойдем. – Чарли сгребла волосы назад. – У нас встреча.

– Встреча? – спросила я.

– Встреча. Не хочешь оставить здесь свою машину? В городе будут толпы людей из-за распродаж, а ты хреново паркуешься.

– Спасибо. Ладно. Давай поедем на автобусе.

Я, съежившись, сидела на скамейке на главной улице и притопывала ногами, чтобы согреться. Чарли в последнюю минуту выскочила из автобуса – она забыла кошелек. Я надеялась, что она успела вернуться домой, найти его и прибежать на остановку к тому автобусу, который сейчас катился ко мне. Он подъехал к остановке, и я с облегчением увидела машущую мне из окна Чарли. В городе творилось что-то невообразимое: толпы людей спешили из магазина в магазин, охотясь за неуловимым новогодним нарядом. За платьем, «в котором я не буду выглядеть так, будто съела миллион сладких пирожков». Одежду, продающуюся с пятидесятипроцентной скидкой, тянули с вешалок, тащили на кассу.

Чарли продиралась сквозь толчею. Я держала в поле зрения ее зеленую шапку и старалась не отставать. Несмотря на расспросы, я по-прежнему не имела понятия, куда мы идем.

Она остановилась перед сиренево-синей дверью. Розовая неоновая вывеска мигала словами «Салон тату».

– Ты что, шутишь?

– Я подумала, мы могли бы сделать парные татуировки.

– Ага. А потом мы можем отрастить бороды, – сказала я.

– Ничего мужеподобного. Смотри, что я нарисовала. – Чарли вытащила из кармана клочок бумаги и развернула его. Там была нарисована бабочка. – Мы можем сделать их на каком-нибудь незаметном месте. На плече?

– Ты серьезно? – У меня не было ни малейшего желания носить татуировку.

– Ну да. Новый год, новая жизнь.

– Что подумает твоя мама? Бен?

– Я бросила Бена.

– Что?! Почему? – Это было эгоистично, но меня огорчило, что мы больше не сможем ходить на свидания двумя парами.

– Приглядела себе другого.

– Кого? Бен милый…

– Но скучный. – Чарли сверкнула улыбкой и толкнула дверь. Приемная была по-больничному белой. Из радиоприемника неслись рождественские песни.

– Чарли Фишер? – Я обалдело уставилась на женщину за стойкой администратора. Татуировки, словно виноградные лозы, увивали ее голые руки, змеясь вокруг шеи.

– Это я.

– Привет. Я Нэнси. Запись на две маленькие татуировки, не так ли?

– Пусть будет одна. – Я села на скамейку, скрестив руки на груди.

– Чарли сказала, что, возможно, вы передумаете.

– Передумаю? – переспросила я. – Для этого я должна была сначала согласиться.

– Вредина. – Чарли показала Нэнси свой рисунок.

– Хорошенькая. Вы сами ее нарисовали?

– Да. Я хотела что-нибудь символизирующее свободу.

– Пойдемте, – сказала Нэнси. – Вы можете посмотреть, если хотите, – прибавила она, обращаясь ко мне.

– Вы сами будете делать? – удивилась я. Я-то ожидала увидеть мужчину, в черной майке, с многочисленными пирсингами.

– Да. Ожидали кого-то другого?

Я смущенно покачала головой.

Задняя комната против моего ожидания оказалась вовсе не грязным, обшарпанным помещением. На голых белых стенах в рамах из нержавеющей стали висели постеры с девушками пятидесятых годов. Чарли легла на черную, обитую кожей кушетку, а Нэнси натянула перчатки. Когда игла коснулась кожи, Чарли дернулась, резко втянув в себя воздух.

– Больно? – живо заинтересовалась я.

– Угу. Отвлеки меня. Что ты делала вчера вечером?

– Встречалась с Дэном.

– Не надо быть Эйнштейном, чтобы догадаться.

– Мы ходили в лес с его телескопом. Ночь была очень ясная.

– Небось замерзли?

– Мы разожгли костер, поджаривали маршмеллоу. Согревали друг друга…

– Ну, еще бы! Похоже, вы по-настоящему счастливы?

– Да. Я думала, будет странно перейти от дружбы к другим отношениям, но нет. Я знаю, Чарли, мы пока еще очень молоды, но я думаю, что он тот самый, мой единственный.

– Господи! Через минуту ты попросишь вытатуировать его имя.

Час спустя Нэнси закончила. Она откинулась на стуле и, стянув перчатки, бросила их в мусорную корзину и бегло проинструктировала Чарли, как ухаживать за татуировкой. Чарли пила воду, краска постепенно возвращалась на лицо.

– Ну, а как вы? – посмотрела на меня Нэнси. – Не соблазнились?

– Думаю, это не мое. Хотя красиво.

– Тебе надо расправить крылья и полететь, Грейс, – сказала Чарли.

– Может быть, когда-нибудь, – заметила Нэнси.

– Может быть. – Но на самом деле я сомневалась. Мне нравилось твердо стоять на земле обеими ногами.

Мы выскочили из автобуса, пакеты с покупками хлопали нас по ногам. Я потратила деньги, которые мама подарила мне на Рождество, в магазине «Топшоп» на сиреневое платье с открытыми плечами, которое собиралась надеть следующим вечером на новогоднюю вечеринку в пабе. Мне не терпелось показаться в нем Дэну. Чарли купила красное, как почтовый ящик, платье из лайкры и помаду в тон.

– Хочешь поехать ко мне? – спросила я.

– Да. Только заберу вещи и скажу маме.

– Я подожду в машине.

Я вытащила из сумки ключи, подошла к водительской двери и застыла. На моей машине сбоку большими неровными буквами было нацарапано «СУКА».

– Мне нужен адвокат?

Надеюсь, Анна позвонила Дэну и рассказала ему, где я. Я не уверена, имею ли право на звонок, или это только в фильмах. От ослепительной яркости искусственного освещения у меня болит голова, а запах чистящих средств вызывает тошноту. Воздух в помещении без окон застоявшийся и слишком теплый для зимнего дня. Никогда, даже в самых страшных снах не думала я, что когда-нибудь снова увижу комнату для допросов. Я жду, пока кто-нибудь заговорит. Слышится шелест бумаг, потом полицейские поднимают головы, и наши взгляды встречаются.

– Мисс Мэтьюз, вы не под арестом. На этой стадии вы просто помогаете нам в расследовании.

На этой стадии.

Я протягиваю руку к стоящему передо мной пластиковому стаканчику. Снаружи слышится какой-то грохот, крик, и я бледнею от страха. Вода плещется на стол.

– Извините. – Тепловатая жидкость капает на серый линолеум.

– Давайте начнем сначала. Отвечайте на вопросы честно, и если что-то будет неясно, можете переспросить. Вам понятно?

– Да. – Я хочу сказать правду. Мне нечего скрывать. Я уже сидела в такой же комнате раньше и лгала полиции. Жила в страхе, что меня разоблачат. Не могу сделать это еще раз.

– Как долго вы работаете в «Маленьких желудях»?

– Семь лет.

– Можете вы описать события последних нескольких дней?

Я рассказываю им об Эмили, о том, как не сразу вышла на улицу, когда Лин меня попросила, как Эмили упала. Я не сказала им о том, как до сих пор слышу ее крик, когда закрываю глаза, до сих пор вижу ее скрюченное тельце, лежащее на земле.

– И, как я понимаю, против вас последовала негативная реакция?

– Да.

– А есть у вас соображения, кто был инициатором?

– Несколько недель назад у меня был неприятный инцидент. С отцом Эмили. – Я рассказываю им, что произошло.

– А вам известен кто-нибудь еще, кто испытывает к вам неприязнь?

– Нет. – Мне хочется рассказать о том, что меня преследуют, но, боюсь, они подумают, будто я сочиняю.

– Знаете ли вы еще кого-то, у кого есть причина вламываться в детский сад?

– Нет.

– И вы были дома одна вчера вечером?

– Да.

Мы вновь и вновь пробегаем по моей истории, а затем меня оставляют одну. Я достаю бумажный носовой платок и вытираю пот под мышками, а потом задаюсь вопросом, не следят ли они за мной, нет ли здесь скрытых окон и прозрачных зеркал или все это только выдумки телевидения. Я кладу руки на стол ладонями вниз и закрываю глаза. В коридоре эхом раздаются шаги, и дверь со щелчком открывается.