Кафа смиренно вздохнула.

– Ты начальник. – Затем посмотрела на облупившуюся стену. – Уверен, что он живет здесь? Сюда не подведено электричество, и нет дыма из трубы. Там внутри должно быть дико холодно.

– Абсолютно уверен.

Он присел на корточки и пролез под окном. Входная дверь была старого образца, тонкие листы фанеры прибиты на полотно двери из тяжелой древесины. Маленькое окошко с мутным стеклом было вмонтировано на высоте головы, и грубо прибитый стальной лист указывал место, где таран полицейских пробил дверь.

– Коммуна согласна, что мы войдем?

Он не ждал ответа. Только снял перчатки, высвободил пистолет, сделал два коротких шага назад и с яростью пнул по стальному листу. Фредрик предполагал, что дверная рама так же прогнила, как и окна, и так и оказалось. Корпус замка вырвался, ударился в стену внутри, и они стали вглядываться в длинный темный коридор.

– Полиция! Это вооруженная полиция!

Фредрик быстро зашагал вперед. Проверил детскую. Пусто. Кафа проверила комнату с другой стороны. Покачала головой. В конце коридора была ванная. Дверь открыта, и в свете уличных фонарей он разглядел очертания ванной. Здесь они нашли жену Расмуссена с зияющей дырой от пули в том месте, где носовая кость переходит в череп. Фредрик заметил темные пятна на серо-коричневом ковре в коридоре. Его ли это кровь? Или мальчика?

«I’m Popeye the Sailor Man, I’m Popeye the Sailor Man»[180]. Сумасшедший хрип Педера Расмуссена зазвучал в голове Фредрика. Он бросил взгляд на Кафу. Она зажгла фонарик и держала его параллельно со стволом «Хеклер и Кох». Рот полуоткрыт, зубы сжаты.

Справа от ванной находилась гостиная, и низкая дверь в нее чуть приоткрыта. Кафа была уже у двери. Фредрик отошел в сторону, чтобы прислушаться. Тишина. Только их возбужденное дыхание и ветер сквозь старую древесину.

Он пинком открыл дверь.

Комната выглядела жилой и вместе с тем заброшенной.

Когда Фредрик был маленьким, не больше семи-восьми лет, случалось, что мать брала его с собой навещать дома старых и одиноких. Они занимались такими делами в миссии, к которой она принадлежала. Иногда брали с собой замороженный ужин, в другие разы – только пили кофе. Ели миндально-кокосовые пироги и запивали водой. Он вспомнил тех трясущихся стариков. Слабый запах мочи и лекарств. Острые ногти, пальцы, которые больше не в состоянии ласкать, но вонзавшиеся в его детские руки. Как же сильно ему не нравились эти визиты. Он не помнил их все по отдельности, скорее наоборот, но один запомнился ему очень хорошо.

Это было у старой женщины во Фрогнере. Она жила недалеко от их собственной квартиры, в маленькой двушке, и мать открыла дверь ключом. Внутри было жарко и пахло едой. По радио в гостиной шли новости, в те дни произошло что-то важное, утонул корабль с норвежскими моряками, поэтому пустили дополнительные выпуски новостей. Фредрик запомнил это, потому что в каком-то смысле большая трагедия перетекла в маленькую. Они нашли ту женщину на кухне. Она сидела с ножом в одной руке и вилкой в другой и лицом упав в мясное рагу. Ее кошка, черная с длинным хвостом, сидя на столе рядом, ела из тарелки. Лизнет свою мертвую хозяйку по лицу и съест еще. Еда была еще теплой. Он также запомнил, как после пошел с отцом в гавань. Там отец, положив два камня в мешок из дерюги, засунул туда кошку и бросил в море.

Комната жилая, но все же заброшенная. Простыня накинута на походную пенку в углу комнаты. Какие-то газеты, запятнанные тем, что могло быть кофе, сваренным на маленьком газовом примусе на полу, лежали рядом с матрасом. В другом углу стоял раскладной стул, а на сиденье лежала книга. «Мисо-суп».

Перед стулом стоял на ребре ящик из-под лимонада, покрытый грязно-белой скатертью. Почти сгоревшая свеча прилипла к скатерти собственной застывшей массой. Рядом лежал снимок мальчика. Маленький серьезный мальчуган со школьным рюкзаком и в выглаженной рубашке. Фредрик узнал его, и от этого сделалось больно. Сын Педера Расмуссена. Андрей.

Фредрик провел пальцем по обложке книги. Тонюсенький слой пыли.

У стены стоял секретер с открытым ящиком. Из того места, где был замок, торчали щепки. Кафа попыталась открыть другие ящики. Они, сильно скрипя, поддались.

– Замок вырван.

Она подняла несколько бумаг из сломанного ящика.

– Документы об освобождении Расмуссена. Интересно, что еще тут лежит.

Фредрик не ответил. Потому что его взгляд был прикован к плакату, висящему высоко на стене. «Wanted by the FBI. Interstate flight. Murder. Theodore Robert Bundy»[181].

Черно-белая фотография изображала симпатичного мужчину с короткими кудрявыми волосами, легкой щетиной и слегка повернутым в сторону лицом, так что свет от вспышки в тюремной камере касался только его правой половины. Выражение лица серийного убийцы Теда Банди было вопросительным. Похотливым и вызывающим.

Под снимком было написано: «I don’t feel guilty for anything. I feel sorry for people who feel guilt»[182].

– Мне жаль людей, которые испытывает чувство вины, – пробормотал Фредрик. Теперь он вспомнил, откуда у него взялась эта фраза, которую он тогда сказал у полицейского психолога. Теперь он все отчетливо вспомнил.

Это сказал Андреас. Тем вечером, когда они сидели вдвоем. Тем вечером, когда они встретили Педера Расмуссена. Тем вечером, когда…

Значит, Андреас был здесь. Он видел плакат Педера Расмуссена.

Фредрик приехал в офис, когда была еще ночь. Стоя у окна, смотрел, как гасли звезды. Сначала в восточной стороне небосвода, но вскоре сине-фиолетовая дуга скользнула над участком, оставив серебристо-серый туман.

Сколько лет он работал с Андреасом? Уже почти целую вечность. У Фредрика еще не было детей, а волосы коллеги были чернее. Поначалу Андреас был его наставником, хоть и сам тогда был новичком. Позже они стали друзьями. Андреас был щедр с теми, кого подпускал к себе. Остальной мир мог сгореть к чертям ради тех, кто был ему важен. Фредрик воспринимал коллегу как ветерана, который знал, как должны вести себя полицейские с пьяными подростками на улице или на сложных заданиях. Как того, кто учил его, каким начальникам можно доверять, а каких надо игнорировать. Зачастую Андреас даже мог ничего не говорить. Достаточно было прочитать его взгляд.

Теперь Фредрик смотрел в те же глаза. Только кудри стали серебристо-серыми, как это небо на улице, и в последнее время на лбу все чаще стали появляться морщины. Когда Фредрик закончил рассказ о вчерашних находках у Педера Расмуссена, морщин стало заметно больше. Они совсем не шли Андреасу.

– Ты предал меня. Ты сдал меня Коссу, сволочь. Ты, единственный из всех. Чего ты хочешь? Хочешь выкинуть меня отсюда?

Белые брызги слюны приземлились на поверхность стола между ними.

– Да, – ответил Андреас. – Ты не в состоянии ясно мыслить. Тебе нужна пауза, – сказал он спокойным голосом владеющего собой человека.

– Твою мать, я знаю, чем ты занимаешься, Андреас. Ты играешь в совсем другую игру, чем мы, все остальные здесь. Речь должна идти не обо мне и не о моем здоровье, а о тебе. О тебе и Педере Расмуссене.

Андреас откинулся на спинку стула в маленькой переговорной. Брови поползли вниз, образовав суровую мину, и он взглянул на дверь, словно чтобы убедиться, что она закрыта.

– Тюремный психолог в Ила рассказал мне, что ты несколько раз связывался с ним и задавал вопросы про Педера Расмуссена, – продолжил Фредрик.

– И что?

– И что? Я знаю, что ты был в доме, где он укрывается! Расмуссен находился рядом с нами и снимал нас на камеру в тот вечер, когда мы были в баре. Почему ты мне ничего не сказал? Какого черта, что происходит? Ты знаешь, где сейчас Расмуссен?

Андреас хлопнул ладонью по столу.