– Доброе утро, – улыбается Анна. – Хорошо спалось?

Воздерживаюсь от сарказма и предлагаю:

– Я вот подумала. Что, если мы сходим сегодня на могилу Чарли? Ты и я. Или можем взять с собой Лекси, если хочешь. Несправедливо, что…

– Звучит здорово.

– Правда?

– Нет, – выпаливает она.

Я плюхаюсь на подушку.

– Как насчет чашечки чая по крайней мере? – Можно было бы бросить чашку ей в лицо, думаю я.

Анна прищуривается. Подхватывает ведро и выходит, не говоря ни слова, шумит вода в унитазе, и ее шаги грохочут вниз по лестнице. Как бы я ни ненавидела это ведро, меня охватывает паника при мысли, что она может его не вернуть. Закрываю глаза и напрягаю слух, чтобы понять, что она делает. Включаются кухонные краны, и вода шумит по трубам. С моими обострившимися чувствами я ощущаю себя Человеком-пауком. Анна возвращается, на ней мой фартук от Кэт Кидстон, одна рука сжимает пластиковую чашку, в другой – ведро. Я тереблю в руках клочок ваты, выбившийся из шва стеганого одеяла, и наблюдаю за ней краем глаза. Как она подаст мне чай без подноса? Она медленно идет к кровати. Тело наполняет адреналин. Я упираюсь ладонями в матрас, слегка переношу вес тела и нацеливаю ноги так, чтобы лягнуть ее изо всех сил. Она останавливается. Ставит на пол ведро. Сует руку в карман фартука и вытаскивает ножик для чистки овощей и фруктов. Его лезвие поблескивает, и к горлу подступает желчь.

– На тот случай, если у тебя возникнут какие-нибудь странные мысли. – Она ставит чай на тумбочку и пятится назад, сцепившись со мной взглядом.

Я отрываю от нее взгляд и беру чашку, но не могу подавить неистовое дрожание руки, и бежевая жидкость выплескивается мне на ногу.

– Он холодный. – Я отхлебываю чай. Рискованно пить что-либо, что она мне дает, но я сейчас испытываю такую жажду, что выпиваю чай залпом.

– Конечно. Ты думаешь, я дура?

– Нет. Ты расстроена. Понятное дело. Отпусти меня, Анна. Я никому не скажу. Все равно завтра сюда придут ремонтники. – Я ною, как мои карапузы из «Маленьких желудей», когда они переутомляются, но ничего не могу с собой поделать.

– Не беспокойся, Грейс. – Анна проводит пальцем по тупой стороне лезвия и делает ко мне шаг. – Все закончится очень скоро.

Мне кажется, что стены наваливаются на меня, потолок давит. В спальне не хватает воздуха. Когда Чарли умерла, единственное, чего мне хотелось, это быть вместе с ней, но сейчас я так боюсь смерти, что понимаю, как сильно мне хочется жить.

И тут звенит дверной звонок.

Анна большими шагами выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь, а я поднимаюсь на колени и кричу, кричу, пока не начинаю чувствовать, что сейчас потеряю сознание. Две пары ног поднимаются по ступенькам, и я пьянею от облегчения, от того, что меня услышали, что меня спасут. Кладу руки на бедра и наклоняюсь вперед, тяжело дыша, как будто пробежала марафон.

Дверь распахивается, и на пороге возникает Лекси, с рукой на перевязи, с распухшей от кровоподтека щекой. Она выглядит маленькой и хрупкой. Тонкие голые ноги торчат из-под некогда белого больничного халата. За ней тенью вырисовывается Анна.

– Грейс. – Лекси ковыляет ко мне. Застывает, заметив цепь, тянущуюся от моей лодыжки к остову кровати. – Белль, какого черта ты делаешь? Освободи ее.

– Не раньше, чем мы поговорим. Ты должна дать мне кое-какие ответы, мама.

– Мы поговорим, когда ты прекратишь держать Грейс на цепи, как чертово животное.

– Ох, бедная Грейс. Все ее просто обожают, не так ли?

– Она ничего тебе не сделала.

– Она так и не познакомила меня с тобой. Ты должна была узнать меня через нее, полюбить меня, а затем бы я сказала, кто я на самом деле. Мы бы стали настоящей семьей, но нет. Грейс хотела единолично тобой пользоваться.

– Все было не так…

– Заткнись. – Анна делает шаг ко мне. – Я хотела полюбить тебя, Грейс. Действительно хотела. Я старалась быть милой, но ты постоянно меня злила. Чем больше я слушала твои истории про то, как сильно ты любила Чарли, тем больше тебя ненавидела. Все любят Чарли. Все любят Грейс. А кто, черт возьми, любит меня? Но, – ее рот кривится в ухмылке, – я готова дать вам второй шанс. Чарли больше нет, а мы трое все равно можем быть семьей, не так ли?

– Нет. – Голос Лекси холоден и тверд. – Отпусти ее, а не то я вызову полицию.

– Давай. К тому времени как ты доковыляешь до ближайшего телефона, я буду далеко, а Грейс? – Анна вытаскивает нож из кармана фартука, со свистом рассекает воздух нержавеющим стальным лезвием. – Грейс по-прежнему будет здесь. Ну, то, что от нее останется. А теперь забирайся на кровать. – Анна тычет ножом в сторону Лекси, словно подгоняет скотину. Лекси не трогается с места, но, когда лезвие колет ее в плечо и на халате проступают капли крови, она, спотыкаясь, отступает назад.

– Анна, ты ее ранишь. – Я пытаюсь дотянуться до Лекси, но цепь слишком коротка.

– Я ее раню… Вот это забавно.

Лекси забирается на кровать рядом со мной. Анна хватает ее левую ногу, открывает другой ножной браслет и защелкивает его вокруг лодыжки Лекси.

– Чего ты хочешь, Белль?

– Хочу провести несколько драгоценных минут со своей матерью. Это такое уж непомерное требование? Я собираюсь приготовить хорошее угощение, затем мы все вместе можем сесть и как следует познакомиться друг с другом.

Хлопнув дверью, Анна выходит из комнаты.

– У тебя идет кровь. – Я протягиваю руку, но Лекси ее отталкивает.

– Все в порядке.

Темно-красное пятно расплывается, я смотрю на него, и все, что находится в комнате, кружится и сливается вместе. В ушах у меня шумит, как будто я слушаю рокот волн в ракушке.

– Дыши, Грейс. – Лекси трет мне спину маленькими круговыми движениями. – Ты только вдыхаешь. Выдохни.

Я тяжело выталкиваю воздух, со свистом втягиваю его снова. Слышу бормотание Лекси, чувствую тепло ее руки у себя на спине, и постепенно тело перестает дергаться. Острота зрения восстанавливается.

– Порядок? – Лекси крепко стискивает меня здоровой рукой.

– Да.

– Хорошо. – Она отпускает меня. – Не обижайся, но от тебя воняет. – Она отодвигается.

Я хлопаюсь обратно на подушку, а Лекси дергает за цепь, здоровой рукой давит на спинку кровати.

– Я уже это пробовала.

Лекси ложится на спину. Скидывает туфли и прижимает ступни к резному дереву. Я сдвигаюсь в конец кровати и ставлю свои ступни рядом с ее ступнями.

– Готова? – спрашивает она.

– На счет три.

Мы пинаем спинку кровати, пока мои ноги не парализует от боли, и кричим, пока у меня не начинает звенеть в ушах. В дереве не появилось даже волосяной трещины.

– Вот зараза. – Лекси трет ступни. – Как же мы отсюда выберемся?

Я смотрю ей в глаза и вижу в них отражение собственного страха.

– Не знаю.

Шесть дней спустя после смерти Чарли утреннее небо было серо-черным, как застарелый синяк. Туман окутывал церковный шпиль, обычно видный из моего окна. Все казалось каким-то приглушенным, пригашенным. Даже птицы были нетипично молчаливы. Чарли забрала с собой солнечный свет и радость. Дэн принес мне чай, который я не смогла заставить себя попробовать, и тост, который я не смогла проглотить. По-хорошему, мне бы следовало принарядиться – ведь это был двадцать пятый день рождения Чарли, – но вместо этого я надела черное, чтобы присутствовать на ее похоронах. Прямое цельнокроенное платье, которое я надевала на прошлое Рождество, было плотно облегающим, когда я его купила, но сейчас молния застегнулась с легкостью – ткань еле касалась моего тела вместо того, чтобы его облегать. С момента смерти Чарли я едва ли проглотила хоть что-то. Дэн надел деловой костюм и одолжил у кого-то черный галстук: разодетый маленький мальчик.

Такси привезло нас к дому Чарли, мы оба слишком дрожали, чтобы вести машину. Поскольку у Чарли, кроме матери, не было других родственников, было решено, что мы поедем вместе с Лекси в похоронном автомобиле. Приехали мама и Оливер. Они с бабушкой и дедушкой должны были встретить нас у крематория. Я открыла дверь в дом, который некогда был моим вторым домом, и вошла в клубы сигаретного дыма. Лекси сидела за кухонным столом, одна ее рука покоилась поперек груди, другая держала сигарету, взгляд был прикован к переполненной пепельнице. Я тронула ее за плечо. Она отбросила мою руку. Я сердито посмотрела на Дэна. Мол, скажи что-нибудь.