– Вот именно, ради детей. Я и так пережила все прогнозы. Мне хуже и хуже. Ты хочешь, чтобы они тоже страдали? Кроме Джастина, ты – единственная, кто у них остался, Айрис. Пожалуйста!

Секунда тишины, и мама заплакала.

– Я не могу! Не могу!

Послышались тяжелые шаги. Я метнулась в тень, прижалась к книжному шкафу. Айрис сбежала по лестнице, зазвенела ключами. Хлопнула дверь, завелся мотор, а потом я услышала животный вой, который пронзил меня насквозь.

Было искушение сбежать, не нарушая мамино уединение, однако этот вой притянул меня к ее постели, и, обойдя инвалидное кресло, я скользнула к ней в кровать и обняла рукой за плечи. Скоро ее горе насквозь промочило мой халат. Мои щеки тоже были мокрыми.

К тому времени как мама подняла голову и ее красные глаза встретились с моими, рука у меня совсем занемела.

– Прости.

Ее речь снова стала привычно невнятной, как будто разговор с Айрис лишил ее последних сил.

– Что случилось, мам?

Страх жег как крапива, буйно разросшаяся в дальнем конце сада.

– Как сейчас помню день, когда ты родилась, – сказала мама мучительно медленно, отрешенно глядя в пространство. – Роды шли почти трое суток, схватки были невообразимые, невыносимые, но все это время твой папа сжимал мне руку и просил держаться, напоминая, что боль в конце концов прекратится и у нас появится чудо, ты. – Ее глаза затуманились. – Оно того стоило. Каждая секунда. Как только я увидела твое личико, поняла, что, не раздумывая, снова бы через все это прошла.

Она тяжело сглотнула. Я слушала молча, не желая вырывать маму из окутавшего ее воспоминания. Она так редко говорила о папе.

– Я люблю тебя, Эли. Пожалуйста, помни это, но… – Она покачала головой.

– Что, мам?

Она меня пугала.

– Но моя болезнь. Это невообразимо, невыносимо, и некому попросить меня держаться.

– Я тебя попрошу! И Бен, и Айрис!

Я перебирала в голове имена друзей, соседей, и вдруг поняла, что в последние три года все они куда-то исчезли. Из-за папиного ареста или маминой болезни – трудно сказать. Меня затопила печаль. Мама всегда была такой общительной. Я вспоминала, как часто взбегаю по лестнице, чтобы сесть за домашку, и, шагая мимо ее двери, на ходу кричу «привет». Или «пока», если иду на улицу. Как это мало! Меня жгли стыд и раскаяние. Я ужасно ее подвела.

– Прости, мам! Я буду чаще к тебе заходить.

– Я бы с радостью провела с тобой и Беном еще миллион дней, Эли. Дожила бы до тысячи лет, и все казалось бы мало, но…

Я с трудом разбирала ее слова. Ее утомленное лицо побледнело, стали заметнее бороздки у рта.

– …когда-нибудь придется с вами расстаться. Таков естественный ход вещей.

– Но не сейчас. Доктор сказал…

– Я не поправлюсь, Эли, – произнесла она безучастно. – Как бы ни храбрилась Айрис, что бы она ни говорила вам с Беном, я не поправлюсь. От двух до пяти лет, говорят врачи. Уже прошло три.

– Знаю, но… – Я замялась.

Хотела сказать «но я хочу, чтобы ты поправилась». Как будто от этого что-то поменяется… В отличие от Бена, я была достаточно взрослой и все понимала. Читала статистику в интернете. Мамино состояние еще больше ухудшится, и она умрет. Думать об этом было невыносимо.

– Это ужасно?

Я никогда раньше не спрашивала, как будто если не говорить вслух, то мама не будет страдать. Однако она страдала.

– Да, – ответила она медленно, без малейшей жалости к себе.

Меня снова кольнул стыд. Я вспомнила, какой вой подняли мы с Беном, когда подхватили ветрянку.

– У меня сводит мышцы, болят суставы. Пролежни от одной и той же позы, если только кто-нибудь меня не перевернет. Я беспомощна, во всем завишу от Айрис.

– Я буду помогать.

Я всегда знала, что такая зависимость для мамы ужасна, но подразумевала только малоподвижность, неспособность саму себя обслуживать. Никогда не задумывалась о физической боли, которую она испытывала. Страшно было даже представить.

– Наверно, очень тяжело, когда не можешь ходить.

– Дело не только в этом, – с большим трудом произнесла она. – Скоро пропадет речь. Мне еще повезло, что она продержалась так долго. Я не смогу с вами разговаривать.

– Сможешь. Когда в последний раз приходила медсестра, она рассказывала про специальные аппараты, помнишь? Есть разные способы…

– Например, питание через зонд, когда не смогу глотать? Я и так ем только пюре. Что это за жизнь, когда не можешь двигаться, говорить, есть? С момента постановки диагноза прошло три года, мне повезло больше, чем многим другим, но я устала, Эли.

– Да, прости. Уже очень поздно. – Я приподнялась, чтобы уйти и не мешать ей отдыхать.

– Не в этом смысле. Я скопила снотворное.

– Дать тебе таблетку?

Хотелось, чтобы от меня была практическая польза.

– Айрис должна была помочь мне их выпить. Все сразу.

Наступила тишина. Я мысленно переворачивала ее слова, точно они написаны на листке бумаги. Доходило не сразу. Даже сейчас не знаю, я действительно не понимала или не желала понять. Зажала рукой рот, как будто это у меня с языка сорвались страшные слова, и потрясенно смотрела на маму. Было чувство, что она меня предала.

– Ты не можешь нас бросить!

– Это все равно скоро случится. У меня больше нет сил терпеть, Эли. Я хочу уйти достойно, насколько это еще возможно. Но Айрис. Она… она…

– Ш-ш-ш… – Я обняла маму, прижавшись щекой к щеке, вдыхая розовый аромат крема, который дважды в день втирала ей в кожу Айрис.

Я лихорадочно придумывала, как ей помочь, но мысли возвращались к снотворному. Я в страхе гнала эту мысль. Кожа стала липкой от пота. Накатывали и отступали воспоминания.

Мама около дома темным зимним утром, мокрыми красными руками оттирает граффити на гараже. День за днем, пока идет суд, защищает меня по дороге в школу от репортеров, которые кидаются к нам, расталкивая друг друга. Сериал «Жители Ист-Энда», печенье с ванильным кремом и горячий шоколад. Вечера у телевизора, когда мы больше не могли позволить себе походы в кино: задернутые занавески, попкорн в мисках, мы с Беном стоим в очереди у входа в гостиную, а мама берет у нас самодельные билетики. Воспоминания переплелись, проторили дорожки у меня в голове и всегда, всегда приводят к одному и тому же выводу: мама меня любит. Внутри зашумело, как фейерверк «Огненное кольцо», которое много лет назад прибил к забору папа. Фейерверк крутился и щелкал, мама накладывала в тарелки печеный картофель с фасолью, а в кастрюле закипал горячий шоколад.

– Ты не можешь просто взять и махнуть на все рукой!

Я хотела сказать «на нас», но понимала, что это нечестно.

– Эли, я все очень серьезно обдумала. Оставить вас с Беном… Размышляла над этим весь прошлый год, без конца спорю с Айрис. Я люблю вас больше всего на свете, ты знаешь, но я хочу уйти тогда, когда еще могу сказать вам о своей любви. Хочу, чтобы вы запомнили меня такой, какой я была, не такой, какой становлюсь. Папа в тюрьме, и все-таки у него больше свободы.

Мама закрыла глаза. Я положила голову рядом с ней на подушку, глядя вверх на подъемник, свисавший с потолка, – в ярости на бога, вселенную, на всех. В ярости, однако четко сознавая, что следует делать.

– Ты уверена?

Ее глаза встретились с моими, я увидела в них боль и сожаление, и – отчетливее всего – вспышку облегчения. Она кивнула, и ее взгляд перебежал на тумбочку у кровати.

– Классифицируют как смерть в результате болезни, – прошептала она. – Завтра придет врач и подпишет свидетельство о смерти. Он был всего неделю назад, и юридически для вскрытия причин нет. Никто никогда не узнает.

Понимая, что мама действительно все изучила и обдумала последствия, я решилась. Молча выдвинула ящик, трясущимися руками с трудом открыла бутылочки, высыпала белые безобидные таблетки на одеяло и разломила каждую на четыре части. Мама уже не могла глотать их целиком. Я поддерживала ей голову, пока она с усилием запивала их теплой водой с пылью и пузырьками. Если бы я пошла за стаканом свежей, то сбежала бы вслед за Айрис. Сбежала бы как трус.