— Зачем? — перебила мужа Белоснежка, слушавшая его с любопытством. — Зачем скрывать лицо, если в комнате, кроме спящей, никого нет? А если бы кто-то был, то вряд ли преступление состоялось бы. Не будет же она убивать жертву при посторонних? Тогда преступница могла бы просто спросить, который час, например. Если же в комнату войдёт человек, скрывающий лицо, то это вызовет неизбежные подозрения…
Гильом постучал подушечками пальцев друг о дружку и кивнул:
— Поправка принята. Итак, в комнату на цыпочках… Цыпочки оставляем, Ваше величество?
— Оставляем, Ваше величество. Всегда можно сказать, что не хотела потревожить Его величество. А разбудить жертву не хочется.
— … входит преступница, не скрывающая своего лица. Убедившись, что жертва спит, она вытаскивает фамильный стилет, который потом сможет опознать любой эрталиец, даже ребёнок, и втыкает его в жертву…
— Кинжал, — поправила Белоснежка.
— Кстати, Ваше величество, куда вы его воткнули-то?
Белоснежка задумалась.
— Ну, если так поразмышлять… Я бы перерезала шею. С учётом того, что я женщина, и рука у меня довольно слабая. Опять же, у меня ведь особо не было практики. Если бы мне нужно было бы убить, а не ранить…
— Герцог, а госпожа Люсиль в какое место получила удар? — равнодушно уточнил король.
— В сердце, — ледяным тоном сообщил Аринвальд.
Вошёл служка и внёс кинжал, завёрнутый в шёлковый носовой платок. Почтительно положил перед королём.
— М-да, — взгрустнул Гильом. — Нестыковка получается, Ваше величество. Вы убили герцогиню Люсиль точным ударом в сердце. И, кстати, стилет для такого удара вполне подходит. А это всё же, стилет. Вот тут, обратите внимание…
Он снял конвертик с колен, положил на кресло. Подошёл к подсудимой с оружием в руках. Их тотчас разделила стража.
— В чём дело? — Гильом удивлённо обернулся к герцогу.
— Ваше величество, — напряжённым голосом велел Ариндвальд, — вернитесь, пожалуйста, на своё место.
Гильом пожал плечами, вернулся, сел, положил ребёнка на колени и забросил ноги на стол. Шахматные фигурки посыпались на пол.
Горизонт почернел, земля задрожала от топота копыт. Марион усмехнулся, тряхнул головой, прогоняя из неё нежные мысли о жене и детях, и обернулся к войску:
— Ну что, — сказал устало и добродушно, — готовы?
Воины настороженно молчали.
— Я вёл вас в бой не единожды. Мы с вами взяли четырнадцать крепостей и пять городов. Неплохо, да? Каждый раз перед боем я говорил вам: мы победим. И мы побеждали. Раз за разом. Я когда-нибудь солгал вам?
Он замолчал, и воины недружно, вразнобой ответили:
— Нет.
— Никогда…
— Ни разу…
И в этом роде. Марион слушал их, смотрел на них. Он знал этих людей, помнил если не имена, то лица. Знал их слабые и сильные стороны. Делил хлеб и вино, ужас и боль. И дурную злость торжества. Принц выдохнул.
— Я не лжец. Вы знаете это. И сейчас я вам лгать не буду. Нам не победить. Если только ангелы не явятся с небес, или Пречистая Дева… ну, вы знаете.
Он усмехнулся. Лица посуровели, в глазах некоторых появился страх.
— И всё же сейчас я прошу вас: бейтесь. Не за этот город. Не за этих людей, греющих задницы за высокими стенами. Не за ублюдков, заперших перед нами двери. За Эрталию. За Родопсию. Разрушив Старый город, кочевники пойдут на запад и на север. Кто-то теснит варварские племена с востока. Позади нечто ужасное. Их единственный шанс выжить — захватить наши земли. Забрать ваших жён, дочерей и сестёр в свои гаремы. Или сделать рабынями. Вырезать ваших сыновей и младших братьев. Так было всегда. Так будет всегда.
Принц привстал на стременах:
— Помните, чем больше дикарей вы заберёте с собой на тот свет, тем меньше их прорвётся через Родопсийские горы. Вот и всё, что я хотел вам сказать. Просто попытайтесь убить их раньше, чем они — вас. А я с вами. И впереди вас.
Он пришпорил коня, пуская его перед строем и раздавая последние указания. Вперёд выступила лёгкая кавалерия, вооружённая пистолетами. Три ряда. Атаковать, выстрелить из обоих пистолетов, смять ряды и по возможности отступить за рейтаров, вооружённых аркебузами, защищённых тяжёлыми латами. Перезарядить и снова атаковать, дав и рейтарам возможность перезарядить оружие. Атаковать. Уже саблями. Ворваться широкой цепью, круша всё и всех на скаку. И сгинуть, конечно.
Марион был среди первых.
Кочевники остановились в тысяче шагов от строя защитников города. Вперёд выехали семеро в чёрных одеждах. Вороны. Трое из них ели его хлеб, пили его вино и кофе, сваренный им Аней. И какое же счастье, что жена сейчас в безопасности.
Принц не двигался, замер, удивлённый остановкой орды. Чего они ждут?
К семерым подскакал человек, сверкающий золотыми доспехами. Каган? Это его они ждали? Марион замер с поднятой рукой. Трубачи застыли с горнами, приложенными к губам.
Один из чёрных пришпорил коня и поскакал к отряду эртало-родопсийцев. Они хотят договориться?
— Приветствую тебя, о цестный держатель таверны!
Как там его… Эйдэн? Ухмыляется ещё.
— И тебе не хворать, птица вещая.
— Рад видеть твоё повышение. Ты взял принцессу в жёны? — полюбопытствовал ворон, подъезжая совсем близко.
— Я и был женат на принцессе. Но ты, знаешь, тоже не говорил мне, что ведёшь войско кагана. Чего хочет твой хозяин?
— А цего обыцно хоцет молодой и симпатицный мужцина, не обременённый болезнями и бедностью? Женица хоцет. Скажи, что за нужда привела тебя под стены Старого города? Твой король — повелитель Родопсии. Его жена — Эрталии. Зацем ты в Монфории… — Эйдэн скользнул взглядом по стягу, реющему над отрядом, — принц Марион?
— Мимо проезжал. Дай, думаю, загляну на чаёк. А тут вы.
Лицо Эйдэна сделалось скучающим.
— Мой повелитель хоцет женица на принцессе Монфории Авроре. Мы не желаем тебе зла, принц Марион. Ни тебе, ни твоему королю, ни его жене. Никто из моих людей не станет мешать вам уйти. Уходите. Не удобряйте цузую землю кровью.
Марион стиснул рукоять шпаги.
Гильом скрестил ноги в лодыжках, просунул руку в конверт и, видимо, потрепал ребёнка то ли по щёчке, то ли по макушке.
— Вы понимаете, да? — спросил, зевая. — Ни один монарх не подсуден никому, кроме истории и Бога. Я знаю все деяния моих предшественников. Например, Луи Четвёртый умер, сидя на горшке. Он мог быть славным малым, этот Луи Четвёртый, отважным рыцарем, изящным дамским угодником, но все будут помнить, что Луи умер, обосравшись, извините за вульгаризм. И я не хочу стать Гильомом первым, обосравшимся. Нет, господа. Я не возражаю поменять одну супругу на другую, поймите меня правильно. В чём-то это даже мне выгодно, но всё должно быть сделано строго по закону, чтобы ваш монарх вошёл в анналы истории как Гильом Справедливый, а не… ну, вы понимаете.
— Ваше величество, — мурлыкнула Сессиль, опуская ресницы, чтобы скрыть гнев в глазах, — объясните нам, что вам не нравится. Доказательства налицо: Люсиль мертва. Мотив убийства есть. В груди убитой кинжал вашей супруги… Очевидно же кто убийца!
Король вздохнул.
— Всегда мечтал о хорошенькой дурочке. Давайте с самого начала…
Из груди Аринвальда вырвалось глухое рычание.
— Во-первых, согласно какому закону мы судим?
— Мы судим по законам военного времени!
— В каком году принятым? И каким монархом?
Герцог скрипнул зубами, его лицо потеряло привычную безразличность. Черты исказила ярость, серые глаза потемнели.
— Мне кажется, Сессиль, мы ошиблись, — процедил он. — Изначально мы предположили, что убийство совершила королева, а её супруг об этом не знал, но сейчас…
Гильом вздохнул, рассеянно погладил поверх толстого одеяла крепко спящего ребёнка, словно кошку.
— Ваше величество, — нежно замурлыкала Сессиль, — вы же на нашей стороне против убийцы, верно? Мы так любим своего государя и так преданны ему!
— Ну хорошо, — сдался Гильом. — Я не припомню ни одного закона, который разрешает кому-либо судить монарха иной державы, но… В конце концов, король я или нет? Пусть я останусь деспотом в памяти народа и убийцей королев, но чёрт возьми! Я хочу, чтобы Её величество продемонстрировала свой коварный удар. Это-то мне можно? Я хочу это увидеть, в конце концов!
