Ворон вдруг тихонько запел, очень-очень низко, почти невозможно низко. Это была тягучая и странная песня на незнакомом языке, похожая на колыбельную. Когда он замолчал и положил мне на темя колючий подбородок, я тихо спросила:

— О чём ты пел?

— О смерти. Это старая колыбельная. Мать рассказывает сыну о том, как умерли все его родные: дед, отец, старшие братья. И о том, как придёт время, сын вырастет и отправится на войну с врагами, и там умрёт.

Я вздрогнула.

— Ну у вас и колыбельные! Миленько.

— Нас с детства уцат умирать, — прошептал Эйдэн, вдруг отпустил меня и рывком сел. — Жизнь коротка, жизнь есть ложь. Правда — лишь смерть. Спи, девоцка. Спи спокойно. Завтра я поговорю с Кариоланом о том, как не пугать женщину в постели. Не бойся.

«Я же тебе нравлюсь! — хотелось крикнуть мне. — Я же вижу, что тоже тебе нравлюсь! Почему же ты так легко меня отдаёшь⁈» Но я стиснула зубы и промолчала. Незачем унижаться. Он не может не видеть, как сильно меня к нему тянет.

— Ты спрашивала, поцему у нас разные слова для приказа убить мужцину и приказа убить женщину, — Эйдэн вдруг остановился у выхода. — Я думал над твоим вопросом. Мужцина рождается, цтобы его убили. Рано или поздно его кто-то убьёт. В бою, в поединке, неважно. Женщину убивать…

Он запнулся. Я молчала и не смотрела в его сторону.

— Женщину убивать — грех. Женщина даёт жизнь, мужцина — смерть. Если ты изменишь Кариолану, тот убьёт мужцину, покусившегося на его цесть. Не тебя. Если ты попытаешься убить мужа, тебя накажут, но не убьют. Цто бы ты ни сделала, тебя не убьют. Казнить женщину можно только если она убила ребёнка. Или если она сбежала от мужа. Сама. Без другого мужцины. Но и тогда никто не будет убивать её своими руками. Женщину закапывают в землю. По плеци. По шею. И она умирает сама. Или её съедают звери. Но не люди.

Я вздрогнула и всё же посмотрела на ворона. Тот стоял у закрытой двери и смотрел на меня, глаза его в темноте чуть поблёскивали. Уж не догадался ли он о моём плане?

— Поэтому «убей женщину» это совсем другое слово. А теперь спи, Элли. Спи спокойно и просто будь хорошей девоцкой.

И он вышел. Я села, закуталась в одеяло и посмотрела в окно. Как же страшно!

— Перестань, — прошептала сама себе, — иногда умирать не страшнее, чем жить.

И тут поняла, что в комнате нет Гарма. А если пёсик остался на улице? Выскочил, например, с Дрез, побежал охотиться на крыс и остался на холоде?

Я поспешно оделась и вышла. И вдруг услышала разговор из комнаты напротив. Дверь в неё была закрыта неплотно, и до меня доносился голос Тэрлака. Я прошла было мимо, но…

— Она была напугана, брат мой, — ответил Эйдэн. — Напугана и плакала. Мне пришлось её утешить и успокоить. Скажи мне, как назвать мужцину, в постели которого плацет женщина?

— Поцему бы тебе самому не взять её в жёны⁈

А вот это уже был Кариолан.

— Потому цто она — твоя жена.

— Йд, это цужая женщина, — устало отмахнулся Тэрлак. — Ты не должен её утешать. Ты не должен о ней заботиться. Она как щенок — привязывается к ласковой руке. Я вижу как она смотрит на тебя. Ты не должен становиться между Кариоланом и его женой. Пока ты есть рядом, она смотрит не на мужа, а на тебя. Пока ты есть рядом, она не ляжет с мужем. Ты не должен жалеть цужую женщину, брат мой.

— Может Эйдэн и возьмёт её в жёны? Я отрекусь, а он возьмёт…

— Помолцы, Кр. Не сотрясай воздух своей глупостью. У тебя нет сына, и ты — последний в своём роду. Каган пощадит тебя. Но у тебя есть сестры. Ты хоцешь, цтобы за твоё ослушание владыка велел сделать с ними тоже, что с доцерью Эйдэна? Ты хоцешь видеть, как они умирают одна за другой на твоих глазах?

Что значит: «то же, что с дочерью Эйдэна?». Что значит «умирают одна за другой»? Я стиснула руки и замерла, пытаясь понять.

«У меня есть доц. Я называю её цэрдэш, плакса»…

Есть. Она же есть? Он же говорил не «была», а «есть»?

— Так вот поцему! — вскричал Кариолан. — Эйдэн мне мстит. Он хоцет, чтобы мои сыновья были такими же безумными, как моя жена. Мой отец сказал: Эйдэн — трус. Эйдэн повернул войско вспять, а должен был сражатьца до конца. Отец сказал, каган услышал и казнил женщин Третьего ворона. Мой отец. Теперь, когда он погиб, я остался за него и…

Что-то грохнуло, стена вздрогнула.

— Зэрдэш, — прохрипел голос, в котором я с трудом узнала голос обычно спокойного или насмешливого Эйдэна. — Не смей, мальцик.

— Йд, перестань, — велел Тэрлак.

«Казнил женщин Третьего ворона»? Женщин? Я попятилась.

— Отпусти его, Йд. А ты Кр замолци. Нас семь братьев, и это цисло хранит степь. Не говори того, за цто потом брат должен убить брата.

— Не оцень-то хранит, — проворчал Кариолан.

— Иди к жене. Если женщина тебя боится, не ложись с ней. Побудь. Поиграй, как с ребёнком. Будь с ней ласков, Кр.

— Ноц, — возразил Эйдэн, разом успокоившийся. — Она спит. Завтра.

— Времени мало, Йд.

— Времени — вецность. Тьма придёт и будет Вечное ницто. Ты младший из сыновей своего отца, Кариолан, потому скажу тебе: семь хранит не степь. Семеро не могут противостоять тьме. Только дева из пророцества. Семь хранят её, она спасает мир. Без неё все погибнут. А без семи погибнет она. Если нас станет шестеро или пятеро, магия не подействует. Поэтому завтра иди к жене и сделай так, цтобы твой род не перестал быть.

— Дурацкое пророцество, — проворчал Кариолан. — Бабьи выдумки…

Я попятилась и вдруг увидела красные глаза в темноте, которые смотрели на меня, не мигая, откуда-то от пола. Чуть не завизжав от радости, зажала рот рукой, а потом подхватила Гарма и чмокнула в мокрый нос. И поторопилась спуститься на первый этаж и выйти из дома.

Если я сбегу, каган жестоко разделается с воронами и их семьями. И Кариолан просто… ну просто мальчик, испуганный и растерянный. Не такой уж мерзкий и страшный, каким мне казался.

Но если я не сбегу, если Арман не разбудит Спящую Красавицу, то Ничто сожрёт весь мир.

Я ведь правильно всё поняла?

А если я сбегу, маркиз поцелует принцессу из пророчества, она остановит тьму, то мы просто задержимся, и у меня будет уважительная причина, и я потом смогу всё объяснить…

Вот только: зачем Эйдэн мне лгал? Почему он говорил о дочери, как о живой, если её убили по приказу кагана?

Я присела, вытащила лягуха из-под крыльца, засунула в карман.

А если ничего не получится, и во́роны меня схватят? Интересно, зимой они тоже закапывают в землю по шею? Или везут на юг, где потеплее и земля не смёрзлась в лёд, и закапывают уже там?

— Эй, ты чего мёрзнешь?

Я оглянулась: от конюшен ко мне шёл принц Марион. Его меховой плащ в лунном свете искрился, глаза блестели, и было видно, что бывший принц улыбается.

— Ваше вы…

— Рион. Просто Рион. Никого из «ваших вы» тут нет.

За ним прыгала Герда и ловила пастью редкие снежинки.

— Вы что-нибудь слышали…

— Ты. Если можно. Я ведь просто трактирщик, Элис, ты забыла?

Он подошёл и привалился спиной к стене, запрокинул голову, уставился на небо.

— Ты что-нибудь слышал о великом ничто?

— Апокалипсис, Рагнарёк, мы все умрём? Что-то слышал.

— Эйдэн, третий ворон, говорит, что оно началось на востоке.

Марион обернулся ко мне.

— Да? Неприятненько.

— А про деву из пророчества слышал?

— Магия и пророчества не по моей части, — хмыкнул бывший принц. — Это к Чертополоху.

— Мы должны её расколдовать, — убеждённо заявила я. — Ты знаешь в какой стороне находится Старый город? Слышал же про Спящую Красавицу?

Тот кивнул. Гарм лизнул меня в щёку.

— О ней много всяких слухов ходит, — медленно и неохотно проговорил Марион. — Кто говорит, что принцесса спит сто лет, кто — что не минуло и тридцати, с тех пор, как она погрузилась в сон. Кто-то называет её Авророй, кто-то — Шиповничком. Рассказывают, что её заколдовала злая ведьма, но есть и те, кто утверждает, будто — злой колдун. А я скажу, что тридцать лет назад Монфория была под властью кочевых племён, и откуда бы там взялась принцесса?