Шаги он услышал заранее, ещё до того, как увидел силуэт. Лёгкие, размеренные, без суеты. Кто-то поднялся из соседнего люка, прошёл несколько метров и остановился возле.

— Опять дышишь романтикой? — негромко спросил Михаэль.

Немец опёрся локтями о поручень, уставился вперёд. В темноте были видны только очертания плеч, слабый контур лица, когда тот повернулся к нему. В зубах — сигарета, тлеющий огонёк подёрнулся от ветра.

— Дышу тем, что осталось, — ответил Шрам.

Михаэль кивнул, даже не пытаясь усмехнуться.

Некоторое время они молчали. Море шумело. Где-то на баке хлопнуло железо, кто-то коротко рявкнул по-английски, потом всё опять затихло.

— Маркус сказал, что тебя к аналитикам гоняли, — первым заговорил немец. — Не часто они стрелков к себе зовут.

— Случайно попал, — сказал Пьер. — Расписывал, сколько бегали, кого где видели. Заодно показали пару картинок.

— Понравилось? — в голосе Михаэля не было иронии, только усталый интерес.

— Как кино, — отозвался Шрам. — Цветные линии, графики, логотипы. Только запаха нет. И крови не видно.

Михаэль затянулся, выдохнул в сторону моря.

— Там крови нет, — сказал он. — Там она внизу, у нас. Наверху только цифры.

— Видел, — сказал Пьер. — Цифр много. Каждая атака, каждое затопленное корыто — отдельный плюсик для кого-то. Или минус. В зависимости от того, в какой ты колонке.

— И какая колонка нам досталась? — спросил немец.

— «Плановые потери», — ответил Шрам. — Где-то в примечаниях. Между «рост премий» и «перераспределение потоков».

Немец тихо фыркнул.

— Я всегда подозревал, — сказал он, — но стараюсь об этом не думать.

Он немного помолчал, потом добавил:

— В Германии, когда я уходил из группы, психолог долго пытался мне объяснить, что «каждая операция имеет системный контекст». Тогда я послал его. Теперь вижу, что он был прав. Просто контекст ещё более гнилой, чем я думал.

— Ты ушёл из GSG из-за этого? — спросил Пьер.

— Я ушёл, потому что однажды понял, что мне нравится нажимать на спуск слишком сильно, — спокойно ответил Михаэль. — Для госслужбы это плохой знак.

Он бросил окурок за борт, достал новую сигарету, щёлкнул зажигалкой, закрыл огонь ладонью от ветра.

— И потому что там, как ни странно, ещё кто-то верит в слова типа «закон», «право», «ответственность». А я в тот момент уже не верил ни во что. Здесь проще. Здесь сразу говорят, что всё ради денег.

— Не всем, — заметил Шрам. — Дэнни, например, до сих пор верит, что он тут за цивилизацию.

— Дэнни себе нужен, — сказал Михаэль. — Ему нужны слова, иначе он начнёт стрелять себе в голову, а не по целям. Ты же видел его глаза после сегодняшнего?

Пьер кивнул. Видел. В этих глазах сейчас жила попытка натянуть старую карту морали на местность, которая под неё вообще не подходила.

— Ты ему скажешь про таблицы? — спросил немец.

— Нет, — сказал Шрам. — Зачем? Пусть держится за своё. Ему так легче.

Он усмехнулся сам себе.

— Да и я не уверен, что хочу видеть, как он после этого треснет.

Михаэль молчал, глядя вперёд. Ветер шевелил края его футболки, сигарета светилась коротким красным огоньком.

— Ты-то как? — спросил он наконец. — После всего этого цирка с графиками.

Пьер подумал. Внутри не было ни истерики, ни внезапного прозрения. Только тяжёлое, вязкое понимание того, что он и так давно знал, просто теперь увидел это аккуратно напечатанным на фирменном бланке.

— Как и был, — ответил он. — Только лишний раз убедился, что наверху никто не собирается выигрывать эту войну. Им она нужна вечной. На нужном уровне громкости.

— Значит, мы тоже вечные, — сказал Михаэль. — Пока не кончимся.

— Мы — нет, — возразил Пьер. — Мы сменяемые. Вечен процесс.

Они снова замолчали. Где-то впереди, на горизонте, огни другого судна медленно смещались относительно их борта. Навигационные огни мигали равнодушно и спокойно, как будто ничего в мире, кроме курса и скорости, не существовало.

— Ты когда-нибудь думал валить? — спросил вдруг немец. — Совсем. Не на другой контракт, не в другую фирму. Просто… уйти. Сойти с этой карусели.

Пьер усмехнулся.

— Куда? — спросил он. — В Берлин? В сраные склады? В бармены?

Он покачал головой.

— Все мои нормальные навыки лежат в рюкзаке. Остальное давно заржавело.

— Можно учиться чему-то ещё, — упрямо сказал Михаэль, но в голосе уверенности не было. — Я иногда думаю: открыть маленький бар где-нибудь у моря. Без войны. Только музыка, дешёвый ром и глупые туристы.

— А потом в этот бар зайдут те же люди с квадратными папками и предложат контракт на охрану порта, — сказал Пьер. — И ты опять окажешься в графике. Только под другим названием.

Михаэль хмыкнул.

— Ты неприятный человек, Шрам, — сказал он. — С тобой трудно мечтать.

— Мечты — это к Дэнни, — ответил Пьер. — У нас с тобой другая специальность.

Ветер чуть усилился, по палубе пробежала прохлада. Менялся какой-то режим работы двигателей, корабль чуть-чуть дрогнул, словно встряхнулся.

— Знаешь, что самое забавное? — сказал Шрам после паузы. — Я всё это понимаю. Понимаю, как мы тут вписаны, кто на нас зарабатывает, кто нами торгует. И при этом…

Он замолчал, подбирая слова.

— При этом завтра я всё равно пойду на пост, — закончил за него Михаэль. — Встану за свой ствол, проверю магазины, отработаю смену. Потому что это то, что мы умеем.

— Угу, — подтвердил Пьер. — И потому что, когда начнётся очередной «инцидент», я всё равно буду смотреть в прицел и выбирать, кого первым положить, чтобы наши остались живы. Не ради их графиков. Ради этих конкретных идиотов, которые со мной рядом.

Михаэль повернул голову, посмотрел на него в полутьме.

— Вот это и есть разница, — сказал он. — Они там наверху считают, что мы работаем на них. А по факту мы работаем друг на друга. Всё остальное — фон.

Шрам пожал плечами.

— Может быть, — согласился он. — Но фон иногда убивает не хуже прицельного.

— Это да, — вздохнул немец.

Он докурил, бросил окурок за борт. Тот описал короткую дугу и исчез в темноте. Море тут же всё проглотило.

— Ладно, — сказал Михаэль. — Я спать. Если ещё раз начну думать слишком много, придётся опять записываться к психологу. А это хуже любой перестрелки.

Он оттолкнулся от поручня, кивнул Пьеру едва заметно и пошёл к люку, растворяясь в полосах слабого света от дверей.

Шрам остался один. Море шумело, как и прежде. Чужие огни мигали, как и прежде. Ничего не изменилось, кроме того, что внутри него ещё одна иллюзия умерла окончательно. Но на место иллюзии не пришла пустота. Пришла простая, упрямая мысль: пока он здесь, он отвечает не за страховки и не за премии. Он отвечает за то, чтобы те, кто рядом, вернулись на этот же борт живыми. Насколько это вообще возможно в таком цирке.

Этого было мало, чтобы почувствовать себя героем. Но достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем уж мусором.

Он ещё немного постоял, слушая воду. Потом развернулся и пошёл к люку, держась рукой за холодный поручень. Ночь была всё той же. Завтра к ней добавятся новые цифры в чужих таблицах и новые голоса в рации. Его собственный завтрашний день, как ни странно, был очень прост: встать, проверить оружие, выйти на пост.

Иногда простота — единственное, что ещё можно себе позволить.

Утро началось с вони соляры и тухлой воды.

Красное море просыпалось так же, как и вчера, и неделю назад: серый рассвет, ржавые борта, крикливые чайки, сонные портовые крановщики. Жара ещё только поднималась, но воздух уже был густым, как тёплое масло. Над стоянкой висел запах нефти, пота и дешёвого табака, прилипая к коже липкой плёнкой.

Шрам сидел на бордюре у контейнера, курил и смотрел, как у соседнего причала лениво толкают буксиром пузатый танкер. На нём, наверху, уже маячили маленькие фигурки матросов, ругались, махали руками. Тот же цирк, что в любой точке планеты, где есть море и груз, только солнце здесь злее.