— Звучит как сказка.

— Может, и сказка. Но хочу попробовать. Заслужили, как думаешь?

Пьер кивнул.

— Заслужили. Тысячу раз заслужили.

Они сидели молча, держались за руки. За окном дети орали, гоняя мяч. Где-то играла музыка — индийская, с ситарами и барабанами. Обычная жизнь, которая текла, не зная про ад в двухстах километрах.

— Как там остальные? — спросила Жанна. — Маркус, Ахмед, Коул?

— Живы. Побитые, усталые, но живы. Питер умер. Превратился в дороге, Коул застрелил его.

— Жаль. Хороший парень был.

— Да. Ян тоже умер. В высотке, когда спасали политиков. Гуль перегрыз артерию.

Жанна закрыла глаза.

— Из семи осталось четверо. Плохая статистика.

— Очень плохая. Но мы живы. Ты жива. Это главное.

Она открыла глаза, посмотрела на него.

— Что теперь? Нас отправят куда-то ещё? Или дадут отпуск?

— Не знаю. Маркус сказал, отдыхаем сутки, потом видно будет. Может, командование вызовет на доклад. Может, отправят в другую точку. Может, домой отпустят.

— Домой, — она улыбнулась грустно. — Какой дом? У меня квартира в Брюсселе, которую не видела года два. Пустая, пыльная. Это не дом. Дом там, где ждут. А меня никто не ждёт.

— Понимаю. Мои родители тоже не одобряли легион. Хотели, чтобы я инженером стал или кем-то таким. Нормальным. Когда ушёл, отец сказал — возвращайся, когда поумнеешь. Не вернулся. Двадцать лет прошло. Они умерли, наверное. Или живут, думая, что я мёртв. Не знаю, не проверял.

Жанна сжала его руку.

— Мы оба одиночки, значит.

— Да. Но сейчас не совсем одиночки.

— Нет, — она улыбнулась. — Сейчас нас двое.

Пьер наклонился, поцеловал её. Легко, без напора. Губы тёплые, сухие, солоноватые от слёз, которые она плакала ночью, когда думала, что умирает. Она ответила, левой рукой притянула его ближе. Целовались долго, медленно. Не страстно — просто нежно. Как два уставших человека, которым нужна близость.

Оторвались. Она прижалась лбом к его лбу, дышала тихо.

— Знаешь, что я хочу сделать в Шри-Ланке? — прошептала она.

— Что?

— Забыть всё это. Хоть на неделю. Дакку, гулей, кровь, трупы. Забыть, что мы солдаты. Притвориться нормальными людьми. Которые просто отдыхают. Плавают, едят, смеются. Без оружия, без страха. Возможно это?

— Не знаю. Но попробуем. Когда закончим здесь — попробуем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поцеловала его снова, коротко, и откинулась на подушку.

— Хорошо. Тогда я буду ждать. Поправлюсь, вернусь в строй, доделаем эту работу, и поедем. Договорились?

— Договорились.

Они сидели, держась за руки, смотрели в окно. Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на улицу. Дети разошлись по домам, музыка стихла. Тихо.

— Тебе идти надо? — спросила Жанна.

— Наверное. Скоро комендантский час. На базу возвращаться.

— Приходи завтра?

— Приду. Принесу что-нибудь вкусное. Что любишь?

— Шоколад. Бельгийский, если найдёшь. Хотя тут вряд ли. Подойдёт любой.

— Найду. Обещаю.

Он встал, наклонился, поцеловал её в лоб.

— Спи хорошо, бельгийка.

— И ты, легионер.

Пьер вышел из палаты, спустился вниз, вышел на улицу. Шёл обратно на базу медленно, думал о Жанне. О том, как она смеялась. Как держала его руку. Как целовала. О Шри-Ланке, которую они, может быть, увидят.

Может быть.

Если выживут.

Если закончат эту работу.

Если мир даст им хоть неделю покоя.

Легионер шёл по вечернему Силхету и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на надежду.

Маленькую, хрупкую.

Но настоящую.

База ООН в Силхете имела одно преимущество перед Даккой — здесь был покой. Относительный, но покой. После ужина, когда стемнело и патруль ушёл на обход, во дворе собралась компания. Местные контрактники — четверо бангладешцев, двое индусов, один пакистанец. Сидели на ящиках вокруг импровизированного стола из поддона, курили биди, играли в карты. Обычная армейская рутина.

Дюбуа вышел покурить, увидел их, подошёл. Один из бангладешцев, худой парень с шрамом на щеке, кивнул ему.

— Эй, белый, играешь?

— Во что? — спросил легионер.

— Покер. Техасский холдем. Ставки небольшие, по пятьдесят така. Для развлечения.

Пьер усмехнулся. Пятьдесят така — полдоллара примерно. Карманные деньги. Но в легионе его научили одной полезной вещи — в карты можно играть везде, с кем угодно, и выигрывать почти всегда. Не потому что он шулер. Просто математика, психология, наблюдательность. Легионеры много времени убивали за картами в казармах. Выживали сильнейшие игроки.

— Сяду на пару раздач, — сказал он, доставая из кармана пачку местных денег. Координатор выдал вчера жалованье за Дакку — пятьсот долларов. Обычная ставка для боевой операции. Кровавые деньги. Но деньги.

Сел на ящик, бросил в банк сто така. Парень со шрамом сдал карты. Две в руку Пьеру — дама и десятка пик. Неплохо. На столе открылись три карты — флоп. Туз пик, валет пик, девятка червей. У Дюбуа собиралась комбинация на стрит-флеш, если придёт король или восьмерка пик. Шансы небольшие, но есть.

Ставки пошли по кругу. Пьер поднял до двухсот така. Один индус вышел, остальные поддержали. На столе открылась четвёртая карта — тёрн. Король пик. Легионер посмотрел в свои карты, не показав эмоций. Стрит-флеш от девятки до короля. Лучшая комбинация на столе, почти гарантированная победа. Если кто-то не собрал флеш-рояль, но это маловероятно.

Парень со шрамом поставил пятьсот така, уверенно. Видимо, у него туз с чем-то хорошим, может, две пары или сет. Пьер поднял до тысячи. Двое вышли, остался только шрам. Он задумался, посмотрел на легионера, пытаясь прочитать. Дюбуа смотрел ровно, без эмоций. Лицо каменное, как учили в легионе. Не показывай противнику ничего.

Шрам поставил ва-банк — три тысячи така. Тридцать долларов. Для местного контрактника немалые деньги. Пьер уравнял. Открылась последняя карта — ривер. Двойка треф. Ничего не меняет.

Шрам открыл карты — туз червей и туз бубен. Сет тузов. Сильная рука. Он улыбнулся, потянулся к банку. Дюбуа положил свои карты рядом — дама и десятка пик. Стрит-флеш.

— Извини, брат, — сказал легионер, сгребая деньги.

Шрам застыл, посмотрел на карты, выругался на бенгали. Остальные засмеялись. Один хлопнул Пьера по плечу.

— Везучий ты, белый. Или шулер?

— Везучий, — ответил Дюбуа. — Просто везучий.

Они играли ещё час. Легионер выигрывал чаще, чем проигрывал. Не каждую раздачу — это вызвало бы подозрения. Но достаточно, чтобы его стопка росла. Математика работала. Он знал вероятности каждой комбинации, читал противников по мелочам — как дёргается палец, когда блефуют, как расслабляются плечи, когда уверены в картах. Мелочи, но из них складывалась картина.

К концу часа у него было семь тысяч така — семьдесят долларов. Парни проигрались, но без злобы. Армейская игра — выиграл сегодня ты, завтра кто-то другой. Шрам пожал ему руку.

— Хорош играешь, легионер. Приходи ещё, отыграемся.

— Приду, — пообещал Пьер, складывая деньги в карман. Не для себя выигрывал. Для Жанны. Обещал шоколад — надо искать, а шоколад дорогой.

На следующее утро легионер пошёл в город. Рынок в центре Силхета — большой, шумный, пахнущий специями и рыбой. Ряды лавок, навесы, торговцы орут, зазывая покупателей. Пьер ходил между рядами, искал кондитерскую. Нашёл три — во всех только местные сладости. Рашагулла, сандеш, прочая дребедень из молока и сахара. Вкусно, но не то. Жанна просила бельгийский шоколад.

Зашёл в четвёртую лавку, в переулке, захудалую. Вывеска облупленная, внутри темно, пахнет пылью и сыростью. Хозяин — старик в грязной рубашке, сидел за прилавком, что-то читал. Поднял глаза на Пьера.

— Чего надо?

— Шоколад есть?

— Есть. Местный, индийский.

— Бельгийский?

Старик усмехнулся.

— Бельгийский? Здесь? Ты шутишь, белый?

— Не шучу. Очень надо. Заплачу хорошо.