12 мая, понедельник, время 14:30.

Березняки, у дома бабушки Серафимы.

Как и в прошлый раз, подъехал на конном дилижансе, но зайти во двор не успеваю. Тётки, завалившие меня вопросами во время поездки, зычными криками вызывают Басиму и всех остальных на улицу.

Все дружно сбегаются к калитке. Басима с огорода, Алиска с Мишанькой из дома. Вхожу. Троица тёток-попутчиц жадно наблюдают из-за ограды. Ставлю чемоданчик и сумку, присаживаюсь и смотрю на серьёзно подросшего сына.

— Кам то ми, Майкл, — по глазам вижу, что понимает, но движется нерешительно. И то только из-за подталкивания сияющей Алиски.

— Опять по-басурмански шпарит! — всплёскивает руками Басима. — Витька, ты совсем по-русски говорить разучился?

— Это он фасонит, — объясняют ей односельчанки из-за ограды. — С нами всю дорогу по-русски балакал…

Вдруг Мишанька срывается, когда я уже приготовился заключить в объятия Алису, и опережает матушку. Ну, слава небесам, признаёт всё-таки.

Басима тем временем выводит маленькую. Девочка смотрит на меня хмуро и недоверчиво. Вздыхаю с облегчением — Кира не напоминает, как Миша. Зато явное сходство с Алиской. На подталкивания бабушки девчушка не поддаётся — прячется за неё. Все взрослые ухахатываются, особенно публика за забором. Чую, пойдут разговоры по селу, все косточки мне перемоют.

— Пошли в дом, хватит уже этого цирка, — шепчу в ухо добравшейся до меня Алиски.

— Почему так долго не приезжал? — сильно дёргает меня за волосы.

И что сказать? После Нового года вырваться было невозможно? Ну, на пару-тройку дней мог бы. Наверное.

Подарки всем легко купить, кроме бабушки. Алиске — косметику, Мишке — игрушки, Алёнке — куклу. Всем сразу — конфеты, друзьям — коньяк и виски. По итогу и Басиме сообразил что взять — набор полотенец. Такое добро в хозяйстве всегда сгодится. Что Басима демонстрирует незамедлительно, вывешивая новые и переводя остальные в разряд половых тряпок или второразрядной ветоши. Например, на огороде руки после ополаскивания вытирать.

— Деньги выдам кэшем, — выкладываю на стол пачку тысячерублёвок в банковской упаковке под аханье бабушки. Так солиднее выглядит, чем пятитысячными.

Говорю по-английски, потому что Миша рядом. Но когда он убегает опробовать игрушки, перехожу на русский к облегчению Басимы. Алиска худо-бедно через слово научилась понимать, а она — полный ноль в басурманских наречиях. Мне сложно, но гну свою линию. Мои дети будут билингвами как минимум. На Кира не очень надеюсь, его бабушка быстро продавит на русский, так что французский мимо.

— Да я уже от преподавания отказываюсь, а времени всё меньше и меньше, — оправдываюсь на продолжающиеся упрёки.

Нахожу, как отбиться:

— Бабушка, чего ты от меня хочешь? Ну, давай я Алису и детей на Байконур заберу, мы сейчас туда перебираемся. Всё время будем вместе.

В глазах Басимы появляется откровенный страх, Алиса загадочно улыбается, но упрёки как ножом отрезает.

— Ох и большой ты человек стал, Вить, — вздыхает наш матриарх и любопытствует: — А с самим-то виделся?

— Да как сказать… президент сейчас взял в привычку через экран общаться. Так что вживую не виделся, но беседовал пару раз. Он мне Байконур и сосватал.

Басима долго не могла понять, как можно разговаривать не вживую. Алиса находит, как объяснить, сам не сообразил.

— Ну, через большой телевизор, бабушка! Помнишь мы «Открытую линию» смотрели?

Спохватываюсь:

— Только ты никому об этом не говори! Не хватало ещё…

Басима железно уверяет, что никому ни гу-гу. Алиска отворачивается и хихикает. И без её реакции понимаю, что всё: слово — не воробей, вылетело, теперь разлетится по всему селу. А уж там все быстро придут к заключению, что Витька Колчин чуть ли не первый друг президенту. Блять! И разубеждать бесполезно.

Спустя пару часов после чаепития, разговоров и лёгкого обеда с наслаждением ковыряюсь в огороде. Вдвоём моим женщинам перекопать всю площадь тяжеловато. А мне в кайф, засиделся в дороге, тело просит нагрузки. Так что наточенная только что лопата порхает в моих руках. Тоненькая полоска взрыхлённого чернозёма превращается сначала в широкую полосу, затем в прямоугольник. Когда до формирования полного квадрата остаётся пара проходов, меня отвлекают. Ненадолго.

— Что, Вить, не успел приехать, как заставили работать? — только после ехидного замечания тётка за штакетником здоровается: — С приездом, Витя.

— Здрасть, тёть Нюр! — салютую лопатой. — Что вы такое говорите? Да разве это работа? Очешуительный отдых! Вы тут вообще как в санатории живёте! Чистый воздух, натуральные продукты, плёвая работа, с которой даже ребёнок справится. Не жизнь у вас тут, а полная лафа!

Тётка натурально обалдевает. Настолько кардинально сельских ещё никто не опускал. Кроме меня. Несколько лет назад был один случай, но в узких кругах. Надо заметить, что это типичное мнение деревенских жителей о себе — охренительных тружениках и о горожанах — никчёмных бездельниках. Пока я в результате многолетних поездок в Березняки не научился ловко косить, на меня свысока глядели самые последние сельские обсосы. Не, ничо не говорю, навык не такой простой, как кажется, но всё-таки работа токаря, фрезеровщика или электрика на порядок сложнее. А уж пытаться что-то говорить о сложности работы преподавателю высшей математики в МГУ — да кому? Селянину, с трудом закончившему на тройки девять классов и с огромным облегчением поступившему в ПТУ? Я вас умоляю! Давайте без этого!

Случился этот эпизод в гостях у Егора. Сидим, болтаем, пьём чай перед телевизором. Там родная до боли в горячем сердце селянина картина. Едет трактор с тележкой, за ним толпа народа прочёсывает картофельное поле, собирает урожай. Бойкий тележурналист выдаёт:

— Сбор картофеля — тяжёлая работа, поэтому каждые полчаса надо отдыхать…

На экране разнокалиберный народ этим и занимается. Люди отдыхают, сидя на перевёрнутых вёдрах, переговариваются между собой, смеются. Затем встают и снова принимаются наполнять вёдра.

Начинаю ржать, тыча пальцем в глупого журналюгу:

— Тяжёлая работа, гы-гы-гы!

Отец Егора напрягается, косится на меня недовольно:

— Вить, а разве нет? Ты сам когда-нибудь картошку руками на поле собирал? Хоть раз в жизни?

— Нет, дядь Коль, — поначалу безмятежно отвечал я, — это не тяжёлая работа. Нудная и скучная, но не тяжёлая…

— Сам когда-нибудь собирал⁉ — голос мужик слегка грозовеет, Егор смотрит чуть опасливо.

— Да, собирал, что тут такого?

— И что? Нисколько не устал?

— Нет. Если только чуть-чуть. Позже, помню, с пацанами на рыбалку рванули.

Мужик смотрит тяжёлым взглядом, только через минуту придумывает, что сказать:

— Небось полчаса этим делом занимался на полсотке в огороде…

— В огороде бабушка Серафима между делом выкапывает. Ну, Алиска помогает. Мне только мешки стаскать. Не, это мы помогали разок. Витальке вроде…

Смотрю на Егора, тот кивает — точно, Виталику. Они тогда много сажали.

— Дядь Коль, — следующим аргументом добиваю мужчину в ноль: — Да вы сами посмотрите! Кто там на поле? Подростки и бабки, женщины есть. Хоть одного здорового мужика видите? Какая же это тяжёлая работа, если ей дети и старухи занимаются?

Мужик тяжело задумывается, сдаваться ему не хочется, а возразить нечем. Егор отворачивает лицо в сторону.

— Вот отбойным молотком или киркой в шахте на глубине в километр уголь рубить это да, тяжёлая работа, и детей там не найдёшь. Даже здоровые мужики там больше шести часов в смену не работают.

Дядя Коля мрачно молчит.

— Вы в селе по-настоящему пашете только во время уборочной. Пару месяцев. Ещё месяц хвосты убираете. Всё остальное время особо не напрягаетесь.

— А давай, Вить, поменяемся, — вдруг предлагает он. — Ты станешь жить в селе и особо не напрягаться, а я поеду в твою благоустроенную городскую квартиру и буду иметь два законных выходных в неделю и восьмичасовой рабочий день.